Страница 37 из 188
— Пожалуйста, не кокетничай своим недостатком знаний. Поверь, это не признак самобытности — путать «мне» и «меня», — резко сказала она.
— Брось свои поучения. Ты же знала, что выходишь замуж за простого рабочего…
Тогда они ссорились еще не так смертельно однообразно, как в последние годы, но у них уже выработался безошибочный инстинкт супругов, каждый знал, где у его противника больное место. Они разыгрывали тему и вариации, Франциска была находчива, за словом в карман не лезла, и в состоянии полной боевой готовности безжалостно бросалась в бой, ядовитыми шуточками выманивала его из бастиона самодовольной тупости и обстреливала иностранными терминами, регеровскими словечками и латинскими цитатами (позже, когда она начала заикаться, он мстил ей с наивной жестокостью ребенка, передразнивая и подстрекая ее: ну, давай, скажи сперва начерно…). Оружием Вольфганга было притворное миролюбие, а со временем он открыл и раздражающее действие таких слов, как «твое изысканное семейство», «вы, интеллигенция», «твои друзья», «эти психи», «мой здравый смысл»…
Хватит. Удовольствуемся схемой ссоры, похожей на сотни других.
— …Ты же знала, что выходишь замуж за простого рабочего.
— Смени пластинку, — говорит Франциска, — это у тебя, наверное, от твоей старой простой мамочки: надо жениться в своем сословии. Твой дед и пьяница отец тоже не учились… Наш брат свое место знает… Сынок, это же господствующий класс! Бедные, но честные люди! Вы еще живете представлениями девятьсот пятого года.
— Еще слово о моей матери и… — говорит он, багровея. — Она всю жизнь гнула спину. А твоей мамаше все даром досталось: и машина, и ковры, и вся буржуазная дребедень…
— Благодарю. Эту канитель я сама знаю: ковры — буржуазно, галстуки — буржуазно, хорошие манеры — тоже буржуазно.
— Во всяком случае, мы и без ковров выросли и стали порядочными людьми.
— Порядочными! Я сейчас умру со смеху! Твоя сестрица завела ребенка, сама не зная от кого.
— Ну о твоем братишке лучше и говорить не будем. Корчит из себя аристократа… а весь город знает, с чем это кушают… Сверху — ах, снизу — швах.
— Оставь меня со своими прибаутками.
— Не каждый умеет так учено выражаться, как ты.
Они смотрят друг на друга с озлоблением людей, слишком многое знающих друг о друге. Франциска бледнеет и вся дрожит: он оскорбил Вильгельма…
— Ну ладно, ладно, — говорит Вольфганг, — если тебя все это не устраивает, можешь сделать вывода́.
— Выводы, — поправляет Франциска. — Выводы, мой мальчик, выводы. Увы, ты еще и неверно ставишь ударения.
Он отвешивает низкий поклон, срывает с головы воображаемую шляпу.
— Прошу прощения, госпожа архитекторша.
Она передергивает плечами, ее желтые глаза искрятся от ярости. Он отступает на шаг.
— Только без глупостей, — бормочет он и, осознав вдруг, что пережил сейчас секундный испуг перед этой пигалицей, этой соплячкой, громко зевает и говорит: — Ну, я пошел баиньки. Ты идешь?
— Нет, не иду, и не смей говорить «баиньки», это мерзко, мерзко… — Ее надтреснутый голос становится пронзительным. — Ничто другое тебе даже в голову не приходит. Ты же тупица, у тракенского жеребца больше разума, чем у тебя. Лучше я всю ночь буду спать в кресле. Постель — это все, что ты знаешь о браке…
Теперь он ее довел, она бушует, выходит из себя, и он может спокойным тоном победителя спросить, что же такое она, сверхумница, знает о браке?
— С тобой — это каторга вдвоем, пожизненная и без права на одиночку…
Ухмыльнувшись, он поворачивается к ней спиной.
— Ты права, и я спокоен.
Глядя на его шею, она думает, внезапно отрезвев: и эту бычью шею я считала красивой, эту обыкновенную толстую шею… И холодно произносит:
— Сейчас в тебе, как в профессиональном натурщике, есть известный шарм, но через двадцать лет, дорогой мой, ты станешь просто комической фигурой…
Он даже не обиделся. Рисовавшиеся мне и наполнявшие меня ужасом картины не трогали его, он не видел того постаревшего, толстого человека с его чертами, который час за часом сидит у реки на складном стульчике, рядом в траве стоят бутылки с пивом, а в глазах этого человека весь мир свелся к одной-единственной точке: пляшущему на воде поплавку.
От него все чаще разило пивом, когда он возвращался домой. Он пил немного тогда: несколько кружек светлого пива, несколько рюмок водки. Он в этом нуждался, целый день возишься с бензином и смазкой, говорил он, так тебе потом, что бы ты ни ел, кажется, будто жуешь старую автопокрышку. Но это было только начало… Никогда не забыть мне те утра, когда я пыталась его будить… волосы его слиплись от пота, изо рта разило кислятиной, и я трясла его: вставай, скотина! Однажды, еще не прочухавшись, он вскочил и ударил меня кулаком в лицо. Из носа у меня хлынула кровь. За несколько дней до этого я ходила к директору его завода и молила… чтобы они его не выгоняли, чтобы еще раз попробовали с ним… я ручалась за него… Вольфганг взбесился: я не нуждаюсь в няньках, сказал он, я везде найду работу, в моем деле меня никто не обскочит…
Был уже седьмой час, и он опять опаздывал на работу, а мне через час надо было быть в проектном бюро, разыгрывать из себя милую маленькую фрау Экс, быть энергичной и дельной под струящимся аквариумным светом рядом с энергичными и дельными молодыми людьми в безукоризненных галстуках, с семейными фотографиями в бумажниках, и некому мне было рассказать о ночах и утрах в моей комнате, потому что и сама я знала только внешне жизнь этих славных, чистых, порядочных людей и их странное словоупотребление, согласно которому автомобильная авария — трагедия, а безумная любовь — экзальтация. «Мадам де Реналь ведь просто истеричка», — сказал кто-то из них… А когда от бедняги Регера сбежала жена — душераздирающая история, хотя он все это и заслужил, — я убедилась, что покинутый супруг — источник наслаждения для других. Я боялась стать посмешищем. Мне приходилось беречь лицо…
В действительности все это было довольно-таки смехотворно, правда? Смехотворно, что я потеряла голову, увидев на блузке кровавое пятно. Накануне вечером я выстирала эту блузку, накрахмалила и выгладила, а тут мне пришлось переодеться и смыть пятно холодной водой, прежде чем оно засохнет. Мелочь, конечно, но из тех глупых, грязных, бессмысленных мелочей, которые сводили меня с ума… и потраченные на это десять минут казались мне годами, позорно потерянными годами.