Франциска Линкерханд

На автобусную остановку она прибегает в последнюю минуту, не оборачивается, когда на дороге грохочут самосвалы, а шоферы сигналят ей: алло, красотка! Она избегает оживленных улиц, не заходит в универмаг, ни разу не заглянула в «Голубь» к фрау Хельвиг, боялась встречи и жаждала ее, не хотела, чтобы он разыскал ее, и была оскорблена, что до сих пор он не сумел ее выследить, не нашел подходящего случая. Она вся дрожала, когда вечером слышала шаги за собой. Сейчас. Эхо на улице дурачило ее. Какой-то незнакомец ее обогнал.

В один из октябрьских вечеров перед ее дверью стоял человек, он не включил свет на лестнице, в полумраке она разглядела только выдающиеся скулы, перебитый нос, очки в проволочной оправе. Она прислонилась к притолоке, онемев, потрясенная до глубины души. Он нагнулся, чтобы взять чемодан. Рыжие волосы. Всем телом она прильнула к нему. Вильгельм! Он поцеловал ее в лоб.

— Ты смотришь на меня, словно я воскрес из мертвых. А между тем в прошлом году я послал тебе письмо.

— В прошлом году, урод!

Она испугалась, увидев при свете лампы его лицо, бледное и постаревшее, с воспаленными глазами, а он погрузил пальцы в копну ее волос.

— Ну и путешествие, — сказал он, — я устал, мадам, покажи мне мою постель. — Он упал на кушетку, лицом вниз, и сквозь скрещенные руки бормотал: — Не будем говорить о броске из Внукова в Шёнефельд, это пустяки… Но от вокзала в Нейштадте до твоего дома… Тезей без ариадниной нити. У тебя горе, Фрэнцхен?

— Я приготовлю тебе ужин, — сказала она. — И раздобуду у кого-нибудь надувной матрац.

Когда она возвратилась, он уже спал, она нагнулась над ним, глядя на его беззащитное пепельно-серое лицо. И вдруг схватила себя за горло. Мой большой брат, могучий, как Иисус Навин, остановивший солнце…

Франциска погасила свет и легла на матрац, прислушиваясь к его дыханию.

— Ты плачешь, — сказал Вильгельм.

— Нет. Ты голоден?

— Я устал… Франц, — сказал он немного погодя, — ты всегда терпеть не могла мою жену… и все же я думал, что должен тебе сказать… Инга беременна.

— Ты мог бы написать об этом.

— Переговоры в Берлине, — сказал он вскользь, — два свободных дня, мне захотелось…

Внезапно, как прежде, ее охватил страх, но она не смела спрашивать, и Вильгельм молчал, но после долгого молчания — она уже подумала, что он уснул, — он сказал:

— Дай мне твою руку. — Она протянула руку, он взял ее, обхватил, сжал пальцы с отчаянной силой человека, который страдает от боли и хочет заглушить свой крик.

— Я иду к тебе, — сказала Франциска и села возле него, подтянув колени, а он укутал одеялом ее ноги.

— Но не спрашивай меня ни о чем, — процедил он сквозь зубы, — слышишь, ни о чем не спрашивай.

Она пальцем описала дугу над его лбом, два круга вокруг его глаз.

— Вспомни бедного Йорика, — сказала она. — И вечер, когда Джанго… я пришла к тебе на кровать… твое идиотское радио, Би-би-си, боже, спаси королеву… в темноте я ощупывала твое лицо, череп, глазные впадины… впервые я ощутила дыхание смерти…

Ее пальцы узнали выпуклый лоб, высокие скулы.

— Как вы друг на друга похожи, — сказала она, и Вильгельм, довольный, что она отвлеклась, тихо засмеялся.

Я так и подумал, увидев твое лицо в дверях: ты ждала другого. Признавайся, Фрэнцхен. Он обманул тебя, надо отколотить любовника? Вендетта? Но она не смеялась, уткнувшись лицом ему в плечо: я ненавижу его, я хотела бы, чтобы его уже не было на свете, я ненавижу его, потому что я больна им. И Вильгельм баюкал ее в своих руках, я пойду к нему, сказал он, а Франциска выпрямилась и крикнула: ты этого не сделаешь! Но она знала, что он это сделает и что она этого хочет.

При утреннем свете он выглядел еще бледнее, еще худее, Франциска хлопотала в кухонной нише; скрытая желтой занавеской, я рискнула задать запрещенный вопрос, обиняками и довольно неловко, я ничего не понимаю в твоей работе, сказала я (и действительно, я ничего в ней не понимала, не имела ни малейшего представления о плазме высоких температур, стабильной термоядерной реакции, над которой работает его группа, которую они впервые будут наблюдать, пусть даже в течение нескольких секунд, — ах, самое сильное, самое прекрасное мгновение их жизни, один день в ближайшем будущем, пройдет два или три года, и дело, сравнимое разве что с подвигом Прометея, с днем, когда он похитил огонь у богов…), устройства, над которыми вы работаете, я знаю только по фильмам, а ваши исследования только по книгам, романам, документальным сообщениям, но я знаю достаточно об этих проклятых лучах, о возможных несчастьях. Я прислушалась, Вильгельм ничего не ответил и не шелохнулся. Кофе полился через край, жег мне руку, и я вскрикнула, а Вильгельм расхохотался, домашняя хозяйка подвергает себя бо́льшей опасности, чем физик-ядерщик, и, продолжая смеяться, начал читать лекцию, приводя статистические данные о разных несчастных случаях: капкан, силки, опасности домашнего хозяйства, подстерегающие на каждом шагу женщину; если ему верить, все это куда страшнее, чем научный центр с его стальными дверями, свинцовыми камерами, счетчиками Гейгера. Продолжая болтать и бахвалиться, он вошел в кухонную нишу и, роясь в выдвижных ящичках буфета, сказал, правда как бы между прочим, обнюхивая коробочки с пряностями, действительно, когда мы еще здесь работали, мы были молоды и легкомысленны, возможно, что тот или иной получил свою порцию рентген, что за хозяйство, где же тут мука? Затем он нашел муку и насыпал мне на руку, мука на пузырь от ожога, домашнее средство Важной Старой Дамы — ты еще помнишь? — суетился и вел себя как клоун, балансировал с чашками и тарелками, и я думала, как мы с ним близки, как похожи друг на друга, даже в способности за ночь набраться сил для того, чтобы принять решение: он решил молчать.