Страница 136 из 188
Теперь он включил зажигание, должен был смотреть вперед. Редакция, временно, стол, два стула в комнате под крышей, седьмой этаж, мрамор до второго, гипс до третьего, после четвертого отваливающаяся штукатурка, остатки дома среди руин, некогда Шерль, Моссе, Улльштейн (раньше в этом квартале размещались редакции журналов и газет, ну да вы этого не знаете), а на стульях и на полу газеты, рукописи, гранки, на бельевой веревке влажные фотографии; заседания здесь невозможны и ненужны, считает главный, здесь работают оперативно. В Берлине что-то произошло, был ты при этом или не был, все равно пиши, комментируй, описывай. Например, Троянович в пламенной статье рассказывал о приеме комсомольцев, который на самом деле не состоялся, во всяком случае не так, как он был описан за столом ночью накануне этого события, дело происходило отнюдь не при ярком солнце и голубом небе (шел проливной дождь) и на другом вокзале, в присутствии совсем не тех лиц, какие были предусмотрены по плану, встречали их с гвоздиками вместо роз, пели «Небо Испании» вместо «Молодой гвардии», что поделаешь? Газета должна выходить, должна быть актуальной, догонять и обгонять время.
Он снял у Раскольникова длинные волосы, снабдил его вместо патронной ленты авторучкой и красным карандашом. Никаких иллюзий, леди. Журналист, автор заголовков, звучащих как лозунги. Самый удачный (и оказавшийся последним): они печатали выступление Иисуса Альвареса — делегата из Латинской Америки, Бразилии, Эквадора? — полный текст, на первой полосе он над тремя колонками дал жирным шрифтом шапку:
«Иисус обращается к III парламенту».
Так как он преследовал единственную цель — развлечь ее, он умолчал о последствиях и беседе, состоявшейся по этому поводу, полученном выговоре за сомнительную остроту, газетную шапку, подходящую для западной прессы, а не для органа нашего союза, насчитывающего миллион членов, об упреках своего брата, обвинявшего самого себя в отсутствии достаточной бдительности и отмежевавшегося от друга юности Т. — родство здесь не в свет — и публично высказавшего то, что потом вошло в характеристику младшего брата, хранящуюся в отделе кадров: зазнайство, цинизм.
Франциска пыталась определить, сколько ему было лет, когда он переехал из Берлина в деревню, оттуда обратно в Берлин, с запада на восток, из Кройцберга в Лихтенберг, спекулянт, потом крестьянин-переселенец, активист Союза свободной немецкой молодежи, работник городского комитета в окружном центре (сгоревший магазин,
Склад чулок Шм… —
это все, что можно было прочесть на вывеске, укрепленной над фанерной дверью), потом в управлении земли. Примерно шестнадцать, подумала она, может быть, он подделал год своего рождения, наверное, его никто об этом и не спрашивал, кто знает, тогда все было возможно.
Она подвинулась ближе, к окну машины. Восточнозападная магистраль. Подъемные краны. Качающаяся в воздухе стена комнаты. Она высунула из окна руку навстречу ветру. Катание на лодках. Парк в центре города, пруд и на нем гондолы (мы могли бы изменить русло нашей речушки), голубые лодки… Она уже не думала о том, чтобы подсчитывать годы. Итак, в шестнадцать в управлении земли, из чулочного склада на виллу фабриканта, настоящая феодальная крепость с башенками, но неотапливаемая. Зимой они все сидят, секретари, руководящие и ответственные работники, в музыкальном салоне у железной печурки, пожирающей голубые ели из господского, теперь принадлежащего народу парка, дискутируют, телефонируют, пишут доклады, организуют митинги, агитационные выступления, создают агитбригады и ожидают жену председателя, являющуюся душой всего аппарата, черноокую красавицу (они дети эмигрантов, председатель и еврейка Рут, выросшие в Англии), ждут прелестную, всегда готовую прийти на помощь Рут, которая приносит целый котелок еды, иногда горох или бобы, но чаще всего пудинг: английские друзья, знакомые, товарищи, приносящие или присылающие свои дары, считают, по-видимому, что в Восточной Германии ничто не ощущается так болезненно, как отсутствие порошка, из которого готовят пудинг.
Голос его потеплел, когда он упомянул Рут. Уважение? Любовь? И это было все, подумала Франциска: эмалированная табличка на доходном доме, немного теплоты в голосе при упоминании о Рут, несколько строк из биографии, все изложено абсолютно безлично, без всяких эмоций, место рождения, образование, выполняемая работа — больше она ничего о нем не узнала. И почувствовала себя обманутой. Рассказывает, чтобы о чем-то умолчать, что-то скрыть. Он не принимает меня всерьез. В этих словах она свела воедино, обобщила все, что смутно сознавала: он лишь издалека показывал ей интересную игрушку, развлекал ее, отделывался от любопытной девушки анекдотами, рассказ об исторических событиях подменял легковесными историйками и забавными приключениями (он даже не верит в мой интерес к истории, например, берлинского вопроса, расколу Германии, созданию нового государства — ГДР, октябрьским дням, ведь он был при этом, был свидетелем событий, о которых я только читала и слышала от учителей).
Она повернулась к нему, резко, быстро, окинула его взглядом, которого он еще не знал. Он подумал: она упряма. У него сжалось сердце, когда она сказала:
— Пожалуйста, остановите машину.
— Здесь? — спросил он с сомнением в голосе. Справа виднелся ряд строящихся домов, еще без дверей и лестниц, слева проходила железная дорога с двумя рельсовыми путями, чуждыми, казалось, этому песку и соснам, гряде холмов, самосвалам, окруженным растрепанными и карликовыми березами с бледно-зелеными листочками, не похожими на те воспетые поэтами высокие, стройные деревья, чья листва и шелковистая кора похожи на подвенечную вуаль.
— Здесь, — сказала Франциска.
Троянович остановился. Он был рад от нее отделаться. В тот момент, когда она соскакивала, он суммировал все, что ему в ней не нравилось: смена настроений (заслуживает сожаления Шафхойтлин, вынужденный работать с такой капризной женщиной), дурная привычка смотреть в рот говорящему, ее профессиональный эгоизм, утонченная невинность или невинная утонченность, а когда она брела по песку перед радиатором машины, он к этому еще добавил: складка на джинсах, смешная, но характерная деталь, волосы как лисий мех и прямо-таки до неприличия здоровые зубы.
— Одну минуту, — воскликнула она. — Пожалуйста. — Он не тронулся с места.
— Как вам угодно, — ответил он с запозданием, любезно-иронически.