Страница 122 из 188
Ее робость прошла. Пять часов совещались о цветочках, они там сошли с ума, будто у нас одно только дело — заседать, сказала Франциска. Она разругалась с Кёппелем, затем с Шафхойтлином, от гнева стала несправедливой, неделовой, как сказал Шафхойтлин, вынужденный призвать ее к порядку. Она увлеклась и все представила в очень драматических тонах: нескончаемая болтовня шаманов, знахарей, ведьм и шарлатанов. Цветы и березы — хорошо, очень хорошо, именно здесь, где в трех шагах от последнего дома наталкиваешься на фантастический пейзаж, такой можно увидеть, только катапультировавшись на Луну. Но это же пластырь на искривленный позвоночник, воскликнула она. Лирика не заменит нам точного анализа, исследования, планирования! Озелененный поселок — накрашенный труп!
Узкая тропинка между огороженными участками газона заставила их поменяться местами: теперь они шли рядом, на шаг позади Гертруды.
— Итак, на стол конференции вы бросили накрашенный труп — наилучший способ завоевать симпатии ваших коллег, — заметил Троянович.
— Мины у них всех были кислые, — согласилась она, — за исключением Ковальского — вы его знаете. Он сидел за нашим столиком, когда вы… Ковальский — единственный человек, который рискнул бы на смелое выступление. Но Шафхойтлин… Вы говорите, он учитывает реальное положение вещей. Плохо учитывает: дешевые компромиссы предпочитает радикальным изменениям. Временные меры… Например, эти магазинчики, бетонные сараюшки, которые обошлись нам дороже, чем универсальный магазин, — продолжала она сводить с ним счеты, пункт за пунктом. Извращенная бережливость, сказала Франциска, она раздобыла все документы и материалы, в том числе и те, на которых стояла пометка «конфиденциально» (так именно и сказала: «раздобыла», не указав, каким образом), и запомнила сотни различных цифр.
Она не замечала ни молчаливости Гертруды, которая тащилась впереди, угрюмая, но исполненная ревности, ни молчаливости этого господина Трояновича. Она строила планы, отвергала то, что существует сегодня, но не имеет права на существование завтра, забыла, что стыдится своих больших рук, и в ночном небе, зеленоватом от света фонарей, рисовала дуги, чаши, орнаменты, костлявыми пальцами отбрасывала прочь жилые кварталы, эти комфортабельные казармы… Радикально! Это слово она повторила много раз, — слово, подстегивавшее его к возражениям. Впрочем, он ничего не говорил, озадаченный тем, что она безоговорочно требовала: пусть выкажет свою заинтересованность, — и еще более озадаченный тем, что ему нравился ход ее мыслей, предпосылка, из которой она исходила: ни его и никого другого ничто не должно интересовать больше, чем планирование городов, градостроительство как мировая проблема номер один; он не перебивал ее и, только когда они уже стояли перед ее домом, рекомендовал во время следующих заседаний быть лучшим тактиком и проявлять меньше темперамента.
Она восприняла это как упрек: за недостаток такта, подумалось ей. Гертруда пошла к двери, звеня ключами.
— Постой, я иду! — крикнула ей Франциска. Она опустила руки, которые только что в воздухе сгибали сталь, а бетон месили, как воск. — Я провожу ее наверх и п-пойду через ч-чердак, — добавила Франциска, каждый раз умиравшая от страха, когда ей вечером приходилось идти этим путем. Тут рядом, рассказывали девушки, один повесился, между стропилами: открыли дверь, он от порыва ветра возьми и повернись, а его ноги…
Она улыбалась водителям, которые на грузовиках и автокранах встречались ей на шоссе или на строительной площадке. Гудки, оклики! Ее сердцу были милы шоферы, их машины, шорох колес, размалывающих песок. Она улыбнулась Трояновичу еще до того, как узнала его, — водителю, пытавшемуся объясняться с ней по азбуке Морзе: алло, куколка! Троянович в белой сорочке с серебристо-серым галстуком, одетый по-воскресному, за рулем. Он поднял руку с подогнутым большим пальцем, два пальца приложил к виску: приветствие, которым обмениваются мужчины. Он, кажется, меня имеет в виду… Разве он не поехал медленнее? Груды камней в кузове, желтых, как янтарь, блестели на солнце. Меня или какую-то другую юбку, подумала Франциска.
Избалованная, захваленная блестящей дипломной работой, закрепившая за собой положение лучшей ученицы Регера, она чувствовала себя уверенно лишь в окружении вещей и мыслей, имеющих прямое касательство к ее профессии. За этой границей она была ранима, застенчива, ей все еще слышались голоса из отмершего мира, которые ставили ее на одну доску с ремесленницей. Голос хитрой и жестокой матери, ее муштра, ее злобная критика, ее желание поработить дочь, привязать к дому, семье, окружающей среде и если не воспрепятствовать ее бегству, то всячески его затруднить. Когда девятнадцати лет Франциска ушла из дому, она была убеждена, что у нее скверный характер, дурной вкус, что она малопривлекательна и не в состоянии справиться с практическими сторонами жизни (быть практичной: «не дать кому-либо себя использовать» — изречение фрау Линкерханд). Она начисто перечеркивала все успехи Франциски. Твой профессор — впрочем, он весьма неважного происхождения, из низов, — выскочка, да, известные манеры, но ты об этом, конечно, не имеешь понятия, твой профессор оказывает тебе предпочтение? Для нас это не ново, к сожалению, об этом уже поговаривают… Ты понравилась фрау Н.? Ну так она ведь тебя еще не знает, у тебя обманчивая внешность, дитя мое. Франциска думала о себе как о постороннем человеке: она не может нравиться, ей надо слишком многое скрывать…
Но работе она отдавалась безраздельно, забывая о своем боязливом, угрожаемом «я», которое порой от нее отделялось, подстерегало наступление вечера, ощущение одиночества, звучание определенной мелодии или внезапно выступало из глубины зеркала. Даже в бараке на краю города — она была недовольна им, так как, по ее выражению, покрывалась там плесенью, — она сохраняла уверенность в себе, была деятельной, и это связывало ее с другими. Она, которая краснела, обливалась потом и приходила в отчаяние от немилости скверно настроенной продавщицы, смело вступала в спор с Шафхойтлином, главным архитектором города, со своими старшими коллегами, бесстрашно встречая снисходительные улыбки озлобленных иронических взрослых или слушая чей-то голос, вдруг зазвучавший резко, язвительно и авторитетно (авторитет посвященных).