Страница 41 из 124
Глава 11
Гельсингфорс. Вилла «Эту-Тееле».
— Что он себе позволяет? Сопляк! Выскочка! Да как он смел разговаривать со мной в таком тоне? Я выше его по званию и тоже — барон. Причем, настоящий, а не как этот, — ярился Карл Густав Эмиль Маннергейм. — А вы-то чего молчите? — переключился он на своих братьев, старшего — графа Карла Августа и младшего — Юхана. — Вы, что, поддерживаете этого Хухту? А зачем тогда меня втащили в либеральную партию и шведскую лигу?
— Ты же сам у нас просил помощи! — возмутился Юхан Маннергейм. — Вышел в отставку по ранению и приехал к нам. Живёшь в нашем доме и ещё попрекаешь нас? А где же твое поместье в Курляндии и квартиры в Москве и Петрограде, которыми ты хвастал в своих письмах? У тебя ничего нет! Ты голодранец! Тебя даже жена бросила за твои постоянные измены. И ты не барон! Ты, как и я, простой дворянин — фрайхерр. Это в Германии фрайхерр — барон, а у нас — нет. Только наследник…
— Юхан! Он всё-таки твой старший брат! — попытался осадить родственника граф Маннергейм.
— Всего на год старше, — скривился он. — И, если быть честным, я потерял к нему уважение после его неподобающего поведения во время учёбы в кадетском корпусе. Ведь его просто выгнали, а мне пришлось уйти, не доучившись. Вся его похабная слава почему-то досталась мне. Карл-котик (фр. Karl-minet). Ты ещё отзываешься на это прозвище, братец? А?
Лицо генерал-майора пошло пятнами. Он вскочил на ноги, зло взглянул на своего брата. Но промолчал. Дерганным шагом дошёл до большого окна и уставился в него.
— Что было, то было, — примирительно сказал граф и выразительно посмотрел на младшего брата. — Сейчас надо действовать сообща, раз мы все собрались здесь, в Гельсингфорсе.
— А я что? Я ничего, — усмехнулся Юхан. — Просто обидно, что для Карла Густава отец нашёл средства, чтобы тот продолжил военное образование в Петербурге. А я навсегда потерял свою мечту стать гвардейским офицером и был вынужден перевестись в Рижское училище путей сообщения.
— Давайте не поднимать историю ушедших лет, — вновь попросил Карл Август братьев. — Карл Густав, если ты хочешь продолжить карьеру в княжестве, то тебе придётся извиниться перед бароном Хухтой за своё поведение на недавнем заседании военного комитета. — И чего ты прицепился к этим винтовкам. Ведь правильно Хухта сказал, что ополченцам гражданской обороны револьверы и пистолеты куда сподручнее винтовок. Тем более, что эти винтовки будут переданы в городские арсеналы, где ополченцы могут их всегда получить, если возникнет такая необходимость.
— А как без винтовок проводить строевую подготовку и парады? С ломами и кирками? — развернувшись от окна, поинтересовался генерал-майор свиты.
— Хм. А ведь про это я и не подумал. А ты мне и не подсказал. Глядишь, на совещании всё по-другому решилось бы. А парады — это хорошо. Это нравится обывателям. Надо будет переговорить с Боровитиновым о передаче под твоё командование гвардейских рот и эскадронов. Но это станет возможно только после того, как ты извинишься перед Матти.
— Матти? Вы настолько близки, что ты его по имени называешь? — удивился Карл Густав.
— Это его предложение. Всё-таки я его намного старше и знаю с малолетства. Ведь все наши партийные сборища происходили в кемпинге, принадлежавшем его батюшке. И там же я совершил громадную ошибку по отношению к будущему барону Хухте. И это имело печальные последствия для всех свеноманов княжества.
— Что же ты такого сделал? Попотчевал его розгами? И теперь он тебе это постоянно припоминает?
— Почти. В 1901 году, когда наша партия смогла объединиться с младофинами, мы создали сообщество для борьбы против руссификации княжества. И назвали это сообщество — кагал (фин. Kagaali).
— Как-как? Вы что, сумасшедшие? Так ведь называются органы самоуправления у иудеев, — покачал головой генерал-майор.
— Про это нам и попытался сказать юный Хухта. За что был поднят нами на смех. А я, лично, выкинул его за дверь и ещё дал пинка. А в Петербурге император послал нас с нашим прошением в Синод, так как посчитал, что к нему заявились евреи.
— Ха-ха-ха-ха-ха, — расхохотался средний брат. — Ну вы и дали. Теперь мне понятно, почему этот крестьянский барон так реагирует при виде меня.
— Это да. Мы тогда совершали ошибку за ошибкой. Оттолкнули от себя Ээро Эркко и Пера Свинхувуда. И теперь они — главная сила в парламенте. А шведская народная партия и младофины — под запретом. Нам пришлось объединиться с партией Мехелина, чтобы сохранить хоть какое-то влияние. А Нокия Мехелина имела тесные связи с «Хухта-групп», и нам опять пришлось подстраиваться.
— И вы легли под грязных крестьян из Северной Похьянмаа, — съехидничал Карл Густав.
— А что делать, если этим крестьянам принадлежит три четверти всей промышленности и две трети железных дорог в княжестве. Даже твой младший брат и тот служит у Хухты на железной дороге, — кивнул граф Маннергейм на Юхана Эмиля. — Даже я, можно честно сказать, жив только благодаря пеницилиуму, созданному его медиками. Прошлогодняя пневмония меня точно бы убила, если бы не этот чудесный препарат. Так что, тебе придётся принимать тот факт, что в нашем княжестве главной силой является барон Хухта.
— Хорошо. Я понял, — кивнул генерал-майор. — Я завтра же извинюсь перед полковником. Но только ради нашей семьи. И помни, братец, ты обещал переговорить с Боровитиновым о назначении меня командующим финляндской гвардии…
……
20 декабря 1916 года. Гельсингфорс.
Район «Олимпийской деревни».
— Это было великолепно, дорогой, — улыбнулась мне Татьяна. — Чудесная речь.
— Спасибо, милая.
Я зеркально вернул ей улыбку и, подхватив под руку, развернулся к трибуне, где после меня толкал свою речь Ээро Эркко.
— Давай послушаем, — шепнул я жене на ушко. — А то ещё обидится.
Тем временем, глава финляндского олимпийского комитета рассказывал собравшимся как изменится жизнь в княжестве после завершения строительства всего спортивного комплекса. И что это только начало, потому что наш великий соотечественник Матти Маттипойка Хухта профинансировал строительство подобных атлетических городков во всех губернских городах Суоми.