Вдова

Рэймонд считал необходимым ввести в процесс имена Джерри Корсака и Уолли Такермана. Позднее пригодится напомнить, что у Элеонор были и другие посетители. Возможно, были и другие подозреваемые.

Владельцем и директором похоронного бюро Cupit & Moke был Дуглас Грегг — приятный пожилой джентльмен, десятилетиями бальзамировавший покойников Бракстона. Если у него и был костюм не черного цвета, никто его в таком никогда не видел. Он вышел к свидетелям в своем лучшем одеянии похоронного директора и выглядел до смерти перепуганным.

Он показал, что впервые встретил обвиняемого 29 декабря, за день до смерти мисс Барнетт, когда мистер Лэтч зашел поздороваться и уточнить насчет ее похоронного полиса. Он показал мистеру Греггу предварительное медицинское распоряжение с указанием, что после смерти ее следует немедленно кремировать и похоронить на кладбище Итернал-Спрингс рядом с покойным мужем. На следующий день он позвонил и сообщил, что она умерла.

Кора Кук передала свидетелю копию телефонных записей его конторы. 30 декабря в 10:49 мистер Грегг получил звонок от обвиняемого: мисс Барнетт только что умерла, и к больнице следует как можно скорее отправить катафалк, как только тело будет выдано. В его профессии это было вполне обычным делом. После того как тело доставили в Cupit & Moke, появился детектив и остановил подготовку к кремации.

Примерно через месяц мисс Барнетт наконец похоронили рядом с покойным мужем — не кремируя.

Всего сорок семь минут от официального времени смерти до звонка в похоронное бюро. Обвинение будет снова и снова повторять эту хронологию до самого конца процесса, доказывая, что обвиняемый спешил кремировать тело и тем самым уничтожить следы отравления.

На перекрестном допросе Рэймонд попытался добиться от мистера Грегга признания, что сорок семь минут — не что-то необычное, но тот не поддался. Обычно, прежде чем ему звонили из больницы или семья, проходило несколько часов.

— Он действительно казался очень торопливым, — сказал мистер Грегг.

Присяжный номер четыре в первом ряду был крепким орешком. Найджел Адкок, сорока восьми лет, районный торговый представитель сталелитейной компании, женат, трое детей, католик; наверное, одет лучше всех семерых мужчин в жюри. Саймону он не понравился с первого взгляда, и во время отбора Саймон хотел его убрать, но Рэймонду пришлось тратить отводы на других. Адкок пытался освободиться от обязанностей присяжного, уверяя, что у него слишком много сделок, он много ездит и вообще человек занятой, а начальник не поймет, если он потеряет неделю в суде. Судья Шьям сочувствия не проявила и отпустить его отказалась.

К вечеру вторника Саймон уже достаточно насмотрелся на свое жюри украдкой и решил, что умеет его читать — или, по крайней мере, ему так казалось. И он был уверен: Адкок уже все решил и помощи от него не будет. Саймон передавал записки Рэймонду и Кейси; те тоже наблюдали.

Последний свидетель дня был для обвинения рискованной ставкой. Вызывая Матильду Кларк, мисс Кук надеялась доказать, что обвиняемый сам напечатал завещание Элеонор и изо всех сил старался скрыть это от секретаря. Поведение выглядело крайне подозрительно. Единственное разумное объяснение — он хотел спрятать документ до тех пор, пока не наступит время наследственного производства.

Матильда выглядела великолепно — загорелая, подтянутая, с новой стильной стрижкой и дизайнерской оправой, которой Саймон прежде не видел. Но с того момента, как она поклялась говорить правду, явно давала показания неохотно, словно последнее, чего ей хотелось, — помогать обвинению против бывшего начальника.

Мисс Кук провела ее через вводные вопросы: двенадцать лет у Саймона, рутинная юридическая работа с упором на банкротства, сотни завещаний, обычная повседневность маленькой городской конторы. Голос Матильды сорвался, глаза увлажнились — она явно ненавидела необходимость сидеть здесь и помогать прокурорам.

Элеонор Барнетт она помнила очень хорошо, как и их первые телефонные разговоры. Милая женщина, без семьи. Матильда собрала у нее основные сведения для клиентской анкеты, а позднее проверила, что у той действительно была приличная пенсия и не было долгов. Но обсуждать финансы с секретарем мисс Барнетт отказалась.

Обман начался сразу же, едва клиентка ушла из офиса. Обычно Матильда брала анкету, заполняла пропуски, за несколько минут печатала трехстраничное завещание и ждала неделю-другую, пока клиент вернется подписать его у мистера Лэтча. Уже много лет это стоило 250 долларов. С мисс Барнетт все было иначе: Саймон оставил записи у себя и сказал, что с ней могут быть сложности. Придется подождать несколько недель. И так далее.

27 марта Матильда взяла выходной — у нее был день рождения. Саймон встретился с мисс Барнетт, чтобы подписать завещание, и привлек двух сотрудников соседнего офиса в качестве свидетелей. Матильда узнала о подписании и в лоб спросила Саймона, составлял ли он для клиентки завещание.

Он солгал и сказал, что нет. Матильда снова вытерла глаза — предательство доверия явно ранило ее. Нет, за все годы работы с Саймоном она не могла вспомнить ни одного завещания, которое он когда-либо печатал сам. Все формы были у нее в компьютере, и она могла за секунды выдать аккуратный индивидуальный документ.

В следующие недели она несколько раз расспрашивала его о мисс Барнетт. Дело оставалось открытым, а Матильда держала файлы под жестким контролем. Саймон всякий раз уклонялся. Еще одно предательство, еще слезы.

Саймон был под большим давлением. Брак разваливался, и он фактически жил в офисе. От Матильды он старался это скрыть, но секретари имеют привычку знать все. Как адвокат, он едва держался на плаву. Работал много, сидел допоздна, но в маленьком городе это была тяжелая рутина. Весной и летом еще как минимум семь клиентов наняли Саймона составить простые завещания, и все делалось как обычно. Цена по-прежнему была 250 долларов.

Когда Элеонор пострадала в автокатастрофе и попала в больницу, Матильда навестила ее по меньшей мере три раза, дважды приносила домашние брауни вместе с имбирным печеньем из Tan Lu’s. Саймон объяснил, что водил Элеонор туда обедать и ей очень понравилось печенье. Матильда была уверена: ни брауни, ни печенье никто никак не трогал до того, как она доставила их в палату. Посещения были дружескими, но короткими. Элеонор никогда не проявляла особого интереса к Матильде.