Вдова

ГЛАВА 16

Саймон погрузил ее чемодан в багажник своей машины, и они уехали.

Глядя на ряды одинаковых домов, он спросил:

— Вы с Гарри переехали сюда десять лет назад?

— Примерно так. Я плохо помню даты и все такое. Дом был совсем новый, мы только-только обжились, когда он внезапно умер. Это было ужасно.

— Мне очень жаль. А сюда вы переехали из Атланты.

— Да. Атланта мне никогда не нравилась: слишком большая, слишком много машин. — За время их обедов Саймон узнал, что она родом из маленького городка неподалеку от Нэшвилла, а с Гарри познакомилась, когда отдыхала с друзьями недалеко от Дестина. Потом они поселились в Атланте.

— Почему вы перебрались сюда? — спросил Саймон.

— Хороший вопрос. Гарри как раз вышел на пенсию, и нам захотелось сменить обстановку. Нам нравились горы и климат помягче. Дома здесь были дешевые — во всяком случае, намного дешевле, чем в других местах, которые мы рассматривали.

Дешевые. Это слово она употребляла часто. Десять лет назад, когда Гарри умер, ему было около шестидесяти девяти; долгие годы он проработал в Coca-Cola и, если верить ее рассказам, приобретал все доступные ему акции и держал их про запас. Плюс акции Wal-Mart. Значит, если все догадки были верны, к моменту смерти его состояние было весьма солидным. Почему же тогда они так цеплялись за идею купить дом подешевле?

Саймон напомнил себе, что, вероятно, слишком много времени тратит на разбор ее истории и попытки понять ее финансы. Вполне возможно, Гарри, «дитя Великой депрессии», был просто прижимистым скрягой, а Элеанор за двадцать с лишним лет брака переняла его привычки. О своем детстве она никогда не говорила как о бедном. Любимое слово было «скромное». Возможно, и ее вырастили в крайне бережливой семье.

И всегда оставалась вероятность, что никаких денег нет. Эта мысль время от времени настигала Саймона и нервировала. Но все равно было трудно понять, зачем такой скромной и непритязательной женщине, как Элеанор, выдумывать сказку о миллионах. Что она могла бы получить от подобного притворства?

Ответа не было, но Саймон в очередной раз поклялся продолжать копать.

У нее зазвонил телефон. Она нашла его глубоко в сумке, кое-как распутала, посмотрела на экран и сказала:

— Ой. Это Уолли. Что мне делать?

Саймон точно знал, что делать. Ему хотелось услышать разговор.

— Лучше ответьте. Скажите, что уехали из города на несколько дней. Включите громкую связь. Я буду слушать, но промолчу.

Телефон звонил уже в пятый раз, а она все еще выглядела совершенно растерянной. Наконец ткнула в экран и сказала:

— Алло.

— Элеанор, это я, Уолли. Как поживаешь?

— Ну, у меня все хорошо, Уолли. А вы как?

— Нормально. Полагаю, ты видела новости и все такое. Несколько дней назад у меня случилась небольшая стычка с Клайдом Корсаком. Ты его в последнее время видела?

Она посмотрела на Саймона, и тот быстро кивнул.

— Да. Он заходил ко мне несколько дней назад. Я не видела его много лет. Мы не близки, знаете ли.

— Понятно. Ну так вот, в тот же день он пришел ко мне в контору, сказал, что хочет поговорить о твоем завещании, хочет его увидеть. Я объяснил, что такие вещи обсуждать не могу. Он был пьян, вел себя агрессивно, вытащил пистолет и угрожал. Скверная была сцена, Элеанор. Потом он на меня набросился и несколько раз ударил.

— Ох, Уолли, мне так жаль. Вы в порядке?

— Да. Он пока в тюрьме. После этого ты с ним разговаривала?

— Звонил раз или два. Я на несколько дней уехала из города.

Наступила долгая пауза: Уолли, видимо, размышлял, куда именно она уехала.

— Вообще-то неплохая мысль. Но вот что я хочу спросить, Элеанор. Я раньше Клайда никогда не встречал. Откуда он узнал, что твое последнее завещание составлял я? Ты ему сказала? Не могу поверить, что ты могла так поступить.

— О нет, Уолли, я ничего о вас не говорила. Как вы и предупреждали, мое завещание — строжайшая тайна. Ни одной душе не скажу. — Она виновато покосилась на Саймона, словно он был в чем-то виноват.

— Странно. Интересно, откуда Клайд знает, что я тебя представляю.

— Понятия не имею. Я ни слова не сказала.

— Ладно. Будь осторожна. А когда вернешься, давай встретимся и пересмотрим твое завещание. Прошло уже почти полгода.

— Да, прошло.

Она закончила разговор и положила телефон на колени. Долгое время оба молчали.

— Я чувствую себя лгуньей, Саймон. Мне это не нравится.

— Нетти, если вы скажете Уолли о новом завещании, он взбесится и потребует, чтобы вы с ним сели и все уладили. Начнет звонить мне и угрожать. Будет катастрофа.

— Наверное.

Еще миля прошла в молчании. Сказать можно было очень многое, но мысли путались. Наконец она спросила:

— Сколько Клайд пробудет в тюрьме?

— Не знаю. За нападение при отягчающих обстоятельствах можно получить до десяти лет. Но подозреваю, когда Уолли придет в себя, он может отказаться от обвинений.

— Не понимаю.

— Именно. Последнее, что нужно Уолли, — чтобы ваше завещание стало достоянием публики. Он поступил очень плохо, предусмотрев в завещании денежный дар самому себе, причем немаленький. Если это всплывет и вы скажете, что о таком даре не знали, против Уолли могут возбудить дисциплинарное производство в коллегии адвокатов штата.

— Все это ужасно запутанно, Саймон. А если бы я не подписала новое завещание, то, которое составили вы? Потом я умираю, а Уолли предъявляет — или, как вы говорите, подает в наследственный суд — свое завещание, где есть дар ему. Тогда ведь этот дар станет известен, верно?

— Верно.

— И разве у него все равно не будут неприятности? Ничего не понимаю.

— Если честно, особого смысла тут нет. Да, Уолли, скорее всего, попал бы в неприятности, но он решил рискнуть. Он стал бы адвокатом, ведущим ваше наследственное дело, и доверительным управляющим трастов, учрежденных его завещанием. То есть оказался бы в прекрасном положении, чтобы распоряжаться большими деньгами. Думаю, Уолли просто увидел возможность и не устоял перед искушением.

Саймон старался не говорить ханжеским тоном. Он тоже увидел возможность — и тоже не устоял. Да, Уолли был наглее и жаднее, но и составленное Саймоном завещание неплохо обеспечивало его собственные интересы. Он пытался не фантазировать о будущих гонорарах, но это было невозможно.

— Все это тарабарщина.

Хуже тарабарщины, — подумал Саймон.