Страница 30 из 73
В глухой подворотне собралась толпа парней. Всего их было человек сорок. Среди толпы возвышался мужик лет тридцати, он расхаживал из стороны в сторону и орал:
— Запомните! Здесь вам никто платить не будет! Покажите свои навыки, и если мне понравится то, что я увижу, тогда я дам вам шанс на большом турнире. Большой турнир — большие деньги. Чем выше в турнирной таблице вы подниметесь, тем больше заработаете.
— Дядь, накинь хотя бы по рублю за бой, не жмись! — пискнул из толпы какой-то пацан.
— Ха-ха-ха! А ты дерзкий щегол, — заметил мужик и прищурился. — Так и быть. Заплачу по одному рублю каждому, кто сможет вырубить своего противника. Не просто свалить, а именно отключить сознание. Поняли?
— Вот эт разговор! За рубль я тут любому нос сверну! — снова пропищал пацан.
— Да я тебя самого в бараний рог сверну, шушпарь мелкий! — зло выплюнул другой парень из толпы, и понеслась словесная перепалка.
— Заткнулись! — рявкнул мужик. — Встаньте шире, сделайте круг, и я выберу, кто будет драться первым.
Толпа подчинилась, и уже через минуту мои ровесники выбивали друг из друга всю дурь под радостный вой толпы.
Смотря на то, как они дерутся, я понял, что мой стиль очень сильно отличается. Юнцы жмурились на каждый летящий в них удар. Коряво били, выворачивая кисти, о блоках и уклонах оставалось лишь мечтать. Только бездумная рубка кость в кость. Я на их фоне выглядел бывалым бойцом. Впрочем, так и было.
— Вот как дерутся твои ровесники. Между прочим, такие же сироты, как и ты, — ехидно заметил Шишаков. — Как видишь, у них нет даже десятой доли твоего мастерства. А к твоему возрасту.. Кстати, сколько тебе?
— Восемнадцать.
— Так вот, к восемнадцати годам даже я сражался на порядок хуже. А у меня, между прочим, с детства был учитель фехтования. Да, мои родители не могли позволить лучшего учителя, но и тот был неплох. В жизни не поверю, что ты сам научился так сражаться.
Да, что бы я ни сказал, Шишаков не поверит. Вот только то, что я сам научился так сражаться, это чистая правда. Просто у меня были десятки лет войны за плечами, чем не мог похвастаться даже Шишаков.
Молчание затянулось, и наставник, вздохнув, покачал головой.
— Видимо, я так и не услышу твою историю. Ну и ладно. Идём в бар — может, напившись, ты станешь более разговорчивым, — не скрываясь сказал он и двинул на выход. Я поспешил за ним.
— А что это за бойцовский клуб?
— Это? Да Ефим Крапивин собирает по всему краю малышню и гонит на арену. А малышня потом бьётся на потеху аристократам. Богатеи делают ставки, развлекаются, пацаны льют кровь. Сначала бьются на кулаках. За такой бой обычно платят сотку за поражение и пять сотен за победу. Если наловчился и очень полюбился аристократам, то тебя приглашают в более статусный турнир. — Шишаков достал пачку сигарет и протянул мне. — Будешь?
— Нет, спасибо. Не курю.
— Эт ты зря, конечно. Для кого здоровье бережёшь?
— Для сражений, — ответил я.
— Хе! Сражений, блин, — скептически покачал головой наставник и выпустил густое облачко дыма, покрасневшее в закатных лучах. — Сражения здоровье только забирают. Сколько бы ты в них ни кинул, они заберут всё без остатка. Дай только время.
— А какие ещё бывают турниры?
— Да какие. Разные. Как ты понимаешь, всё это подпольные бои. С них в казну не капает ни черта. А значит, Крапивин может творить всё, что душе вздумается, пока его крышует граф местный. Мышара. — Шишаков презрительно сплюнул.
— Мышкин, что ли?
— Ага, он самый. Ну и турниры делятся на четыре категории. То позорище, что ты видел, называется «песочница». Следующий «ученический», за ним следует «воинский» и, наконец, «абсолют». Ученический и воинский различаются только силой соперников, а так дерутся врукопашную. Разрешается всё что угодно. От выкалывания глаз до отбивания яиц. А вот в абсолюте бьются уже с использованием оружия. Как понимаешь, битвы идут насмерть. Но и оплата там очень неслабая. А ты с какой целью интересуешься?
— Да просто, интересно.
— Мне-то не заливай. По глазам вижу, что хочешь попробовать свои силы. Только ты не думай, что там сможешь поднять лёгкие деньги. С твоим текущим уровнем выше ученического турнира не прыгнуть.
Проходя мимо здания с вывеской «Горяченькие булки Марьяны», я заметил, как Шишаков повеселел и пригладил бороду. Дверь отворилась, и на порожки вышла откровенно одетая девушка. Оголённые стройные ноги, декольте, доходящее чуть ли не до пупка, уверенный взгляд и обольстительная улыбка.
— Сашуля! А ты чего это мимо бежишь? — спросила красавица, помахав ловкими пальчиками.
— Марьяш, я на мели. Завтра работёнку одну сделаю и загляну к тебе.
Глаза Шишакова блестели, когда он смотрел на девушку, а изо рта чуть ли слюна не лилась.
— Ну смотри. У меня так-то всё по записи. Но для тебя, так и быть, выкрою пару часиков. Жеребец. — Она игриво стрельнула глазками и ушла, виляя задницей.
— Какая женщина.. — с придыханием протянул Шишаков, проводив её взглядом.
— Проститутка? — спросил я, не подумав, и получил оскорблённый взгляд.
— Сам ты.. — шикнул он, взял себя в руки и продолжил спокойнее. — Не проститутка она. Массажистка. Лечебная.
Ага, так я и поверил. Лечит простату. И судя по всему, берёт очень дорого.
— Мы на месте.
Александр указал на вывеску с надписью «Пьяный гусь». Гусь, изображенный на вывеске, держал в одном крыле меч, а во втором шпагу. Судя по окосевшим глазам гуся, скоро он пойдёт к Марьяне, прожигать оставшуюся наличность.
Шишаков толкнул скрипучую дверь, и меня тут же обдало перегаром. Стены кабака были украшены черепами причудливых существ. С потолка свисали электрические лампы, тускло освещающие накуренное помещение. За длинной барной стойкой сидели два десятка мужиков и горланили песню:
Проклятье. Готов поспорить, что что-то подобное я уже слышал в одном из кабаков моего мира. За столиками слева от барной стойки расположились бойцы с кислыми лицами. Когда песня затихла, стало ясно, почему они в печали.
— Помянем Костю Хряка. Он был отважным мужиком! — рявкнул сидящий за столом, и весь кабак в едином порыве заорал: «Вечная память!»
Вот оно что. Оказывается, песня, которую они весело горланили, была не застольной, а похоронной.
— Мужики! Шиша пришёл! Выпей с нами! — прохрипел однорукий старик, сидящий за столом.