Страница 17 из 51
Глава 15 Подкрепиться
Казель стоял, тяжело дыша, разрываясь между желанием добить этот спор, придушить меня, защитить Мими, восстановить мужское достоинство и, вероятно, просто лечь где-нибудь лицом вниз до завтрашней зимы. Жаль, что все сразу было невозможно. А я бы посмотрела.
- Ты пожалеешь обо всем, что сегодня устроила, - сказал он наконец.
Я улыбнулась.
- Очень сомневаюсь. Подпаленные любовницы так способствуют аппетиту, ужас.
На секунду в комнате наступила божественная тишина. Потом у него дернулся глаз. Супруг зарычал. О, сладкая музыка.
- Вон, - произнес он хрипло.
Я подняла брови.
- Из гостиной? С удовольствием. Из дома? Тоже не беда. Из твоей жизни? Уже почти.
И, проходя мимо него к двери, я чуть замедлила шаг, окинула его сверху вниз и добавила почти с нежностью:
- А ты все-таки поторопись. Если мазь не поможет, попробуй холодный компресс и раскаяние. Хотя второе, боюсь, в вашей паре в хроническом дефиците.
Я вышла, не дожидаясь ответа. Коридор встретил меня чудесным запахом свежего хлеба, копченого мяса и кофе. О, вот это уже был язык, который я любила по-настоящему. После нескольких часов супружеского краха и утопления любовницы в фонтане завтрак представлялся не просто приемом пищи, а почти священным актом восстановления справедливости.
Лисса поджидала меня у лестницы с лицом человека, который очень хочет узнать подробности, но боится моргать, чтобы не пропустить главное.
- В столовую, миледи? - шепнула она.
Я расправила плечи.
- Немедленно. И скажи на кухне, что сегодня я хочу яйца, свежие булочки, сыр, холодную телятину, клубничный джем и что-нибудь особенно сытное. Утро выдалось утомительным.
Лисса просияла.
- Как скажете, миледи.
Я двинулась вниз по лестнице, и, клянусь, никогда еще мрамор под ногами не казался мне таким торжественным. За окнами сверкал мокрый сад. Где-то вдали опять ныл голос Мими. Где-то рядом слуги уже начинали раскладывать новости по полочкам. А у меня впереди был завтрак.
Некоторые женщины после измены теряют сон, вес и веру в человечество. Я же, судя по всему, приобрела зверский аппетит. И это, если вдуматься, было крайне обнадеживающим началом новой жизни.
Столовая встретила меня тем благородным покоем, который возможен только в местах, где еще не успели официально признать семейную катастрофу, но уже все о ней знают. Высокие окна. Светлые скатерти. Серебро. Теплый запах хлеба, масла, кофе и поджаренного бекона. И та особенная утренняя тишина большого дома, в которой слуги двигаются почти бесшумно, зато новости скользят по воздуху быстрее сквозняка.
Стоило мне войти, как все присутствующие приняли тот самый безупречный вид, который у прислуги означает высшую степень заинтересованности. Спины прямые. Лица невозмутимые. Взгляды опущены. Но я-то видела. Видела эти напрягшиеся уши, эти едва заметно дрогнувшие уголки губ, эту коллективную внутреннюю дрожь людей, которые прямо сейчас будут подавать завтрак женщине, выгнавшей любовницу мужа голой в коридор, подпалившей ей халат и, по слухам, едва не зажарившей самого дракона.
Честно говоря, я чувствовала к ним почти родственную теплоту.
- Доброе утро, - сказала я.
По комнате прошел едва уловимый шорох. Если бы в столовой стояли голуби, они бы вспорхнули.
- Доброе утро, миледи, - отозвались сразу три голоса, причем с такой трепетной почтительностью, будто я была не хозяйкой дома, а военачальником, лично выигравшим битву при Бешеной Швабре.
Я села во главе стола. О, до чего же приятно бывает занять свое место с полным пониманием, что, возможно, надолго ты его уже не сохранишь, зато уходишь красиво и с правильным пищеварением. Это, между прочим, очень важный момент. История слишком часто молчит о том, что великие женские решения обычно принимаются либо на голодный желудок, либо после того, как кто-то очень вовремя подал масло.
Передо мной немедленно выросли кофе, корзинка с булочками, масло в серебряной розетке, яйца, сыр, телятина, мед, клубничный джем и маленький горшочек сливок. Я посмотрела на все это великолепие и ощутила такую приливную волну нежности к жизни, что чуть не прослезилась. Впрочем, слезы были бы здесь лишними. Гораздо уместнее был нож для масла.
Я намазала булочку густо, вдумчиво, с уважением к моменту. Сверху положила ломтик сыра. Потом еще телятину. Откусила. О, да. Некоторые люди недооценивают терапевтическую силу хорошего завтрака после плохо начавшегося брака. А зря. Вкус у булочки был ровно такой, каким и должен быть вкус первого часа свободы - теплый, масляный, чуть солоноватый и с обещанием, что дальше станет только интереснее.
- Еще кофе, миледи? - спросил дворецкий Морвин, который, судя по выражению лица, уже перешел ту опасную грань, за которой верноподданная скорбь начинает подозрительно напоминать восхищение.
- Непременно.
Он налил мне вторую чашку с тем почтением, которого Казель от него за последние годы, вероятно, ни разу не добился. Что ж. Не каждому дано устроить людям утро, которое они будут рассказывать внукам.
Снаружи донесся крик. Я замерла с чашкой в руке. Все в столовой тоже замерли. Потом крик повторился. Уже слабее. Видимо, это Мими вспомнила, что у нее есть спина. Или гордость. Или обе беды сразу. Я сделала глоток кофе и отметила:
- Какой прекрасный день.
Морвин кашлянул в серебряную крышечку от кофейника. У дверей тихо содрогнулась одна из горничных. Полагаю, от усилий не расхохотаться.
- Передайте на кухню мою благодарность, - продолжила я. - Яйца сегодня особенно хороши.
- Будет исполнено, миледи.
Ах, как все-таки многое зависит от тона. Скажи я то же самое дрожащим голосом брошенной жены, и это звучало бы жалко. Но сказать это после того, как твоя соперница едва не вспыхнула как новогодний фонарь, а муж носился с ней к фонтану - это уже стиль.