Страница 74 из 82
— Гулял он! — всплеснула руками мама. — Посмотри на часы! Разве можно одному в такое время гулять? — распалялась она.
— Ну ма-ам… — протянул я, пытаясь её разжалобить.
— Всё, мой руки и за стол. Быстро, — скомандовала она, направляясь на кухню.
В большой комнате приглушённо работал телевизор, наполняя пространство привычным фоном какого-то кинофильма или чем-то вроде того — вглядываться в экран не было времени. Батя сидел на диване, подперев щёку рукой, его взгляд рассеянно скользил по экрану, словно там не происходило ничего важного. Рядом, на раскладушке, уже устроился дядя Гена — в тренировочных штанах с вытянутыми коленками и газетой в руках. Оба о чём-то негромко переговаривались и даже не повернули головы на моё появление. По всей квартире витал запах табака, а из кухни доносились ароматы моего ужина.
Я прошмыгнул в ванную, сунул руки под холодную воду, которая приятно обожгла кожу. Плеснул в лицо, пытаясь смыть остатки вечерних мыслей. В зеркале отражался я — взъерошенный, с красными от ветра щеками и глазами, в которых всё ещё плавал силуэт той самой незнакомки Маши Капустиной. Только сейчас я осознал, что все мысли о сиюминутной слабости с Ленкой окончательно покинули мою голову, и теперь её занимал другой, более перспективный объект для завоевания.
Наконец-то я уселся за стол. Мать поставила передо мной тарелку с гречкой и куриной ножкой, от которых поднимался пар. Выглядело очень аппетитно. Я схватил вилку и набросился на еду, будто неделю не ел. Я уплетал за обе щеки, ощущая, как чувство голода в животе медленно отступает.
Внезапно в памяти что-то щёлкнуло.
Я прожевал и произнёс:
— Мам, там тётя Наташа просила тебе передать. Сказала, что у неё знакомая есть, которая продаёт импортную обувь на осень. Если нам надо, то она познакомит тебя с ней, и вроде пока все размеры есть в наличии.
Мама замерла с мокрой тряпкой в руках. На кухне повисла тишина.
— Какая обувь? Где? — она метнулась ко мне, и глаза загорелись охотничьим блеском, который появлялся у всех советских женщин при слове «импортное».
— Наташка сказала? А где живёт? Адрес есть? — не унималась мать.
— Да не знаю я, — пожал я плечами. — Она просто сказала передать тебе.
Мама всплеснула руками, сунула ноги в туфли и прямо так, в халате, побежала к тёте Наташе в соседний подъезд узнавать подробности. Я проводил её взглядом и снова уткнулся в тарелку.
Минут через пять входная дверь снова хлопнула. Мама влетела обратно, раскрасневшаяся, запыхавшаяся, но с видом победителя.
— Олег! — с порога закричала она. — Вставай! Срочно бежим, пока не расхватали! Наташкина знакомая продаёт импортные туфли, на осень, настоящие, финские! У тебя же твои — стыдно смотреть, их будто корова жевала и не один раз! Всё, поднимайся, живо!
Батя крякнул, но с дивана встал. Дядя Гена, услышав волшебное слово «импорт», тоже моментально соскочил с раскладушки — треники, майка-алкоголичка, но глаза горят:
— На меня есть? Я тоже хочу! Олег, Поль, если что, можно мне с вами!
— Пошли, пошли, — засуетилась мама, натягивая платье поверх комбинации. — Там на всех должно хватить, Наташка сказала, женщина привезла всего несколько пар.
Они все вывалились в прихожую — батя кряхтел, натягивая ботинки, дядя Гена искал свой второй башмак, а мама уже приплясывала у двери. Через минуту дверь ещё раз хлопнула, и в квартире наступила тишина.
Я доел гречку, плеснул себе в кружку чайку покрепче, с кусочком сахара вприкуску и перебрался на диван. Телевизор тихо бубнил голосами актёров незнакомого мне фильма, но я не вслушивался. Просто сидел, откинувшись на спинку дивана, глядя на мелькающие чёрно-белые тени на стене и представлял себя идущим под ручку с Машкой Капустиной.
Спустя минут сорок дверь в квартиру снова распахнулась, и в прихожую вошли три счастливых человека с картонными коробками в руках.
— Лёшка, ты только глянь! — мама, едва переступив порог, поставила коробку на табурет, который притащила с кухни, и, не разуваясь, тут же в прихожей принялась развязывать тесёмки.
— Ну, такие туфли! — выдохнула она, словно не веря своему счастью. — Настоящие, финские! Ты когда-нибудь видел что-то подобное? — восторженно щебетала она.
— Да видел, видел, мам, — буркнул я в ответ из комнаты. — Мишка передо мной минут пять танцевал точно в таких же, пока я у подъезда сидел.
Я встал с дивана, делая вид, что мне очень интересно, хотя, по правде говоря, уже устал за сегодня от всех этих финских туфель.
— Я сразу двое себе взял! — похвалился дядя Гена. — Одни на выход, другие — на каждый день. Но какие туфли! Это же не наши, это же Финляндия! — не унимался он.
Батя молча опустился на край табурета, поставил коробку рядом и уставился на неё с таким философским выражением лица. Кажется, он до сих пор не мог понять, как умудрился ввязаться в эту авантюру.
— Ну-ка, снимай свои старые опорки! — скомандовала мама, вынимая обновку из коробки. — Мерить будем!
Отец в очередной раз тяжко вздохнул, стянул с ноги свой растоптанный ботинок, который и правда выглядел так, будто его корова жевала, и покорно сунул ногу в новую туфлю.
— Ну что? — мама присела перед ним на корточки, разглядывая, как сидит на ноге обувь. — Не жмёт? Пальцы свободно? А ну-ка, пройдись!
Он нехотя встал, сделал несколько шагов по коридору. Потом ещё. Потом развернулся и прошёлся обратно.
— Да вроде не жмёт, — сказал он осторожно.
— Ты ходи, ходи! — не унималась мама. — Надо понять, удобно ли. А ну присядь!
Батя присел. Встал. Снова прошёлся.
— Полина, ну нормально, — пробовал возразить он.
— А с брюками? — мама подскочила и метнулась к шкафу. — Я же тебе в ателье брюки новые заказывала. Сейчас посмотрим, как с ними смотреться будет!
Она извлекла из их шкафа — совсем новые, со стрелками — и сунула их отцу.
— Переодевайся!
Батя обречённо посмотрел на меня. Я пожал плечами: сам ввязался, сам и расхлёбывай.
Отец вышел из спальни в новых брюках и новых туфлях. Вид у него был такой, будто его сейчас поведут на расстрел.
— Ой, Олежа! — всплеснула руками мама, прижав ладони к щекам. — Ну красавец! Ты только посмотри, как сидит! И туфли — прямо в цвет! А ну-ка, повернись!
Он с тяжёлым вздохом повернулся. Мама отошла к стене, прищурилась, словно художник, оценивающий своё лучшее творение.
— А теперь ещё пройдись! — скомандовала она.
Батя снова зашагал по комнате, словно по подиуму.