Страница 22 из 66
Но раз мама смогла здесь выжить в прошлый раз, то и я смогу. Еще раз посмотрела на надпись, что в свое время сделала моя мама я двинулась вдоль стены держась за нее правой рукой. Почему именно ей? Так мама научила, называя это «правилом правой руки».
Шаг за шагом я продвигалась вперед, стараясь не издавать ни звука. В лабиринте царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь моим учащённым дыханием и тихим шорохом пальцев, скользящих по холодной каменной стене. В голове крутились мысли о том, что меня ждёт впереди, но страх не давал им превратиться в панику. Я знала, что паника — худший спутник в таких местах.
Внезапно впереди мелькнуло движение. Сердце застучало быстрее, но я не остановилась. Это была мертвая девочка. Она выглядела как скелет с остатками рваной плоти, глаза светились зловещим красным светом. Но вместо того, чтобы броситься в атаку, существо застыло, словно что-то почувствовав. Я замерла, не отводя взгляда.
Это было странно. Оно явно чего-то боялось, и это была не я. Голова существа неестественно повернулась назад, и раздался пронзительный визг, от которого заложило уши. Первым делом я прикрыла их руками, пытаясь собраться с мыслями, которые разбегались в разные стороны.
Визг затих так же внезапно, как и начался, оставив после себя лишь звенящую тишину и дрожь в моих костях. Мертвая девочка, или то, что от нее осталось, медленно, словно нехотя, отступила назад, растворяясь в тенях коридора. Я не могла понять, что произошло. Почему она не напала? Что заставило ее испугаться? Мой взгляд скользнул по стене, ища хоть какой-то намек, но камень был холоден и безмолвен.
Я сделала глубокий вдох, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Мама всегда говорила, что в лабиринте главное — не терять голову. И сейчас, когда я столкнулась с чем-то столь необъяснимым, это правило стало как никогда актуальным. Я снова прижала руку к стене, ощущая ее шершавую поверхность, и продолжила движение. Правило правой руки. Оно должно было вывести меня из любого лабиринта. Но этот… этот был другим.
Каждый шаг давался с трудом. Я прислушивалась к каждому шороху, к каждому скрипу, ожидая нового появления мертвецов. Но вокруг царила лишь тишина, такая плотная, что казалось, ее можно потрогать. Я шла, и в голове проносились обрывки воспоминаний о маме, о ее рассказах об этом лабиринте, о ее силе и решимости. Она была здесь. Она смогла. Значит, и я смогу.
Внезапно я почувствовала легкое дуновение воздуха, несущее с собой запах сырости и чего-то… сладковатого, как гниющие цветы. Я остановилась, напрягая слух. Где-то впереди послышался тихий, мелодичный звук, похожий на плач ребенка. Но этот плач был неестественно протяжным, полным скорби и отчаяния. Я знала, что это ловушка. Но что-то внутри меня, какая-то неведомая сила, тянула меня вперед.
Я медленно, осторожно двинулась в сторону звука, держась за стену. Коридор сузился, и я оказалась в небольшом зале, освещенном тусклым, зеленоватым светом, исходящим от мха, покрывавшего стены. В центре зала, на каменном постаменте, лежала кукла. Старая, потрепанная, с одним стеклянным глазом и растрепанными волосами. И именно от нее исходил этот жалобный плач.
Я подошла ближе, сердце мое замерло. Кукла была… живой. Ее маленькие ручки дергались, а из пустых глазниц сочились темные слезы. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это было нечто ужасное, но в то же время… жалкое. Я вспомнила, как мама рассказывала о существах, которые питаются чужими эмоциями, заманивая жертв своей слабостью.
Но я не могла просто пройти мимо. Что-то в этом образе, в этом плаче, тронуло меня до глубины души. Я протянула руку, и, прежде чем успела подумать, коснулась холодной, шершавой ткани платья куклы. В тот же миг плач прекратился. Кукла замерла, а затем медленно, очень медленно, подняла голову. И я увидела, что ее единственный глаз, тот самый стеклянный, теперь смотрел прямо на меня.
— Глупая, глупая принцесса, — раздалось из ниоткуда.
Голос был тихим, шелестящим, как сухие листья под ногами, но проникал он прямо в мозг, минуя уши. Я отдернула руку, словно обожженная, но было поздно. Чувство жалости, которое я испытывала к кукле, теперь сменилось ледяным ужасом. Это не было простое существо, питающееся эмоциями. Это было нечто древнее, злое, что использовало слабость как оружие.
— Откуда ты знаешь, кто я? — выкрикнула в пустоту и призвала магию, она заколола на кончиках пальцев.
Кукла, теперь неподвижная, но с этим единственным стеклянным глазом, устремленным на меня, казалась воплощением самой скорби. Я чувствовала, как ее отчаяние, ее боль, теперь перетекают во мне, словно я сама была той, кто потерял все. Это было не простое сочувствие, это было поглощение.
Я попыталась отступить, но ноги словно приросли к полу. Мои собственные воспоминания о маме, о ее силе, начали тускнеть, вытесняемые этой чужой, всепоглощающей печалью. Я видела ее лицо, ее улыбку, но они казались далекими, как звезды, которые я никогда не смогу достичь.
— Ты думала, что сможешь пройти? — снова прошелестел голос, теперь более отчетливо, словно он исходил из самой куклы. — Ты думала, что сила твоей матери поможет тебе? Сила — это лишь иллюзия. Настоящая власть — в уязвимости. В том, чтобы заставить других почувствовать твою боль.
Я закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться, пытаясь найти в себе ту искру решимости, которую видела в маме. Но она была слаба, почти погасла под натиском этой чужой скорби. Я чувствовала, как мои собственные слезы начинают капать, но они были не моими. Они были слезами куклы, слезами этого места.
— Ты слаба, — продолжал голос, — Ты боишься. Ты одинока. И ты будешь плакать. Ты будешь плакать вместе со мной.
Я почувствовала, как мои плечи начинают дрожать. Я не хотела плакать. Я не хотела поддаваться. Но эта сила, эта чужая боль, была слишком велика. Я была как мотылек, притянутый к огню, обреченный сгореть в его пламени.
Но вдруг, сквозь пелену отчаяния, я вспомнила еще одно мамино слово."Не сдавайся. Даже когда кажется, что все потеряно. Ищи свет. Даже в самой кромешной тьме."
Я открыла глаза. Кукла все так же смотрела на меня своим единственным глазом. Но теперь я видела не только скорбь. Я видела ловушку. Я видела обман. И я знала, что если я позволю этой боли поглотить меня, я стану такой же, как она. Или хуже.