Страница 31 из 65
Глава 10
Всю ночь не могу уснуть. Беспокойство скручивает внутренности. В голове не мысли, а
какой‑то рой пчёл. Не только лежать, но и стоять спокойно не дают.
Встаю с кровати, накидываю халат и бесцельно брожу по палате, надеясь, что прогулка
поможет. И сама не замечаю, как оказываюсь в палате Максима — на его этаже и в его
отделении.
Максим лежит неподвижно: лицо в ссадинах, под глазами тёмные круги. Сердце сжимается
от боли и вины за то, что я с ним сделала.
Подхожу ближе, останавливаюсь у его кровати. В воздухе витает запах антисептиков и
лекарств, но я почти не замечаю его — всё внимание приковано к человеку передо мной.
Осторожно, едва касаясь, убираю пряди волос с его лица. Движения аккуратные, еле
ощутимые — будто боюсь нарушить хрупкий сон, потревожить его покой.
«Ему сильно досталось… Слишком сильно», — мысленно повторяю, и комок подступает к
горлу.
— Бедный, — шепчу, сама не слыша своего голоса.
В тот же миг он шевелится. Хочу отдёрнуть руку, но не успеваю: Максим ловит мою
ладонь — неожиданно крепко и шустро, несмотря на его состояние. И в эту же секунду
его глаза резко открываются. Взгляд затуманен, но в нём читается узнавание.
— Лисёнок, напугала, — голос хриплый, будто после долгого молчания. Сонный. От одного
только этого ласкового обращения сердце наполняется любовью и тёплыми
воспоминаниями.
Внутри что‑то ёкает.
— Максим, отпусти мою руку, — стараюсь говорить ровно, но голос предательски дрожит.
— Почему ты так долго? Я ждал тебя, — он не отпускает мою ладонь, сжимает чуть
сильнее. — Мама сказала, что я попал в аварию… представляешь… — делится, блуждая
взглядом по мне и остановившись на моём «аксессуаре». — Ой, что это у тебя? Включи
свет, — просит вдруг, ослабляя хватку.
Медлю секунду, потом нахожу выключатель на стене рядом с его кроватью. Нехотя включаю
слабый свет от лампы над ним.
— Что за воротник? — Максим внимательно разглядывает мою шею, его взгляд скользит по
медицинскому приспособлению. — Ты была в машине со мной?
— Ага, — киваю, избегая смотреть ему в глаза.
— Чёрт, Олесь, прости! Я аккуратно вожу! Ты же знаешь! Я не хотел! Прости! — в его
голосе искренняя тревога, почти отчаяние.
— За рулём была я, — перебиваю, наконец встречаясь с ним взглядом. — Мы здесь из‑за
меня.
— Ты? — он удивлённо тянет, брови ползут вверх. — Ты же всегда мне говорила, что
боишься водить. Я не настаивал. Настоял? Заставил? Прости, я не помню последние
несколько лет… Не знаю, что я сделал, чтобы тебя заставить… Прости! Но в любом
случае ты не виновата! Я должен был понимать, на что иду, когда позволял всему этому
случиться.
Он думает, что он виноват…
— У меня было занятие с инструктором, — начинаю тихо, подбирая слова. — Ты подсел в
машину. Мы поссорились. Я не справилась с управлением, и вот…
Замолкаю. В комнате повисает тяжёлая тишина, нарушаемая лишь мерным писком
медицинского аппарата.
— А‑а‑а, — протягивает он, и на лице появляется что‑то похожее на улыбку. — Но ты не
расстраивайся. Никто ведь не умер в конце концов!
В его словах — привычная беспечность, попытка сгладить остроту момента. Но мне от
этого не легче. Внутри всё сжимается от чувства вины, от осознания, что именно мои
действия привели нас сюда.
Смотрю на него — на этого человека, которого когда‑то любила, с которым делила мечты
и страхи. Сейчас он кажется одновременно таким знакомым и таким чужим.
Мы друг другу больше никто, но почему моё сердце тогда не унимается?
— Мне пора, — произношу наконец, отступая на шаг. Голос звучит глухо, будто издалека.
— Постой, — он пытается приподняться, но боль тут же заставляет его поморщиться.
— Нет, не уходи! Не оставляй меня! — его голос звучит отчаянно, почти панически. —
Полежи со мной. Поспи рядом. Я не могу уснуть без твоего сонного дыхания. Ты же
знаешь, что я к нему привык. Не могу без него заснуть… Даже их таблетки не помогают.
Я замираю у двери. В груди что‑то сжимается — то ли жалость, то ли давняя привычка
откликаться на его просьбы. Медленно оборачиваюсь.
В глазах бывшего мужа — почти детская беспомощность. Он стал таким из‑за меня!
Я должна хоть что‑то сделать. Не могу его видеть таким.
Всё ещё крохотная частичка меня, которая ещё не забыла любовь к нему, которая не
впустила в себя ненависть, хочет бросить все дела, подбежать к нему, обнять и без
конца шептать, что всё будет хорошо.
— Я не могу… — мой голос звучит глухо, будто сквозь вату. Слова застревают в горле,
но я заставляю себя продолжить: — Мне нельзя здесь оставаться.
— Воротник? Из‑за него, да? Чёрт! Тебе больно? Сильно? — в его взгляде вспыхивает
искренняя тревога.
— Сильно, — признаюсь, невольно касаясь шеи. — А ты? Сильно больно?
— Ни капли. Да и ты же знаешь, что на мне всё заживает как на собаке! Бывало и хуже!
— он пытается улыбнуться, но гримаса боли тут же искажает его лицо.
Делаю шаг к двери.
— Я пойду, Максим. Мне надо…
— Нет, пожалуйста! — он порывается вскочить вслед за мной, но попытка встать отдаётся
таким болезненным рыком, что я замираю на месте — не то от крика, не то от вида его,
скорчившегося на кровати, сцепившего пальцы в кулаки, с каплями пота на висках.
— Да ляг ты, дурак! — рявкаю, сама не замечая, как срываюсь на привычный командный
тон.
Подхожу, осторожно опускаю его обратно на подушки. Его кожа горячая, почти
обжигающая. Руки дрожат, но он пытается сопротивляться.
И что мне с ним делать? Баран упёртый! Жалко ведь!
— Я не лягу с тобой, Максим, — говорю твёрже, но уже мягче. — Но я посижу… Только
воды выпью и вернусь к тебе…
Он ловит мою руку, сжимает пальцами запястье.
— Точно вернёшься?
Не отвечаю. Просто киваю, не доверяя собственному голосу. Разворачиваюсь и выхожу из
палаты, оставляя его.
В коридоре прислоняюсь к холодной стене, закрываю глаза.
«Он не помнит… совсем не помнит», — пульсирует в голове. И от этого осознания
становится ещё страшнее. Страшнее сделать ему больно… оттолкнуть…
Возвращаюсь к его палате и захожу. Максим лежит неподвижно, глаза закрыты, но я вижу,
как подрагивают ресницы. Он не спит. Ждёт.