Сыграй со мной

Неловко в таком признаваться, но теперь в его ванной есть несколько моих личных штучек, которые, между прочим, появились там из-за того, что он настоял на этом. Щётка, пенка для умывания, небольшой набор косметики, шампунь, гель для душа — это всё просто появилось на третью мою ночь в его квартире, и я не стала сопротивляться.

Пусть будет так. Даже лучше. Мне не нужно брать с собой целый чемодан, чтобы утром, после пробуждения в изрядно помятом состоянии, пытаться распаковать всё то, что через десять минут нужно будет отвозить обратно к себе.

Даже мама, которая предпочитает не вмешиваться в мою жизнь, замечает, что со мной что-то не так. Она не спрашивает, не задаёт лишних вопросов, но наблюдает и выжидает, когда я решусь рассказать о том, что гложет меня.

Мамы всегда чувствуют, что у детей что-то не так. Это их природа. Мы соединены с ними на всю жизнь, так что они чутко ощущают наши внутренние метания и переживания. Я пока не спешу говорить с ней об очень личном состоянии, потому что ещё не «на грани». Когда-то это произойдёт, и я буду готова вывалить всё то, что томилось у меня на душе.

Эти выходные Уильям проводит с семьёй. Не сказать, что я огорчена, но и рада тоже. Я лишена секса, но не сломлена из-за сбоя регулярных встреч. Он пообещал мне, что заедет в воскресенье, так что я с нетерпением жду его. Хейли будет занята, потому что они снова уезжают в горы на сплав. Мне придётся провести выходные в одиночку. Чтобы хоть чем-то занять себя, я с самого утра в субботу решаю сходить на йогу, а после заняться домашними делами.

Отношения с Уильямом… Они непростые, как бы мне ни хотелось об этом думать. Мы лишь делаем вид, что между нами всё хорошо, что мы на одной волне и всё такое. Я замечаю, какими взглядами он порой смотрит на меня… Плотоядными, будто ему мало того, чем мы занимаемся.

И самое, чёрт возьми, пугающее и невероятное в том, что я мысленно поддерживаю его.

Чувства и эмоции, которые я испытываю к нему, в равной степени не должны причинять дискомфорта, но каждый раз, когда мы разлучаемся, чтобы пожить своими обычными жизнями, меня пугает тоска и щемящая боль в груди.

Я не назову это любовью, высокими чувствами, о которых можно слагать стихотворные поэтичные строчки. Нет. Но это симпатия, которая довольно быстро и агрессивно развивается. Во мне просыпаются собственнические нотки, которые я держу в узде. Пока что.

А ещё, разумеется, желание, которое я с трудом удерживаю в себе, — быть с ним всегда. Быть его маленькой непослушной ненасытной дикаркой.

Я возбуждаюсь — не в сексуальном плане, а в каком-то душевном — от мысли, что он испытывает все те сильные эмоции так же остро, как и я.

Может… У меня перехватывает горло от одной лишь мысли, что, возможно, когда-нибудь наши отношения, завязанные исключительно на взаимном удовольствии, перерастут во что-то большее.

Но это будет так неправильно, ведь мы не договаривались…

***

Когда чья-то рука касается меня за плечо, я немедленно кричу, срываю наушники с головы и поворачиваюсь с бешено колотящимся сердцем.

Мама смотрит на меня весёлым, но в то же время напряжённым взглядом.

— Я думала, что ты слышала, как я пришла, — её большой палец указывает на коридор, откуда она пришла.

Я мыла полы, заткнув уши наушниками, чтобы скоротать время и… возможно, немного потанцевать со шваброй.

Но кто может винить меня в этом неловком забвении, если я была дома одна, в четырёх стенах, где никто не может наблюдать за мной?

Мои щёки вспыхивают, и я смотрю на маму неловким, смущённым взглядом.

— Мам! Зачем же так подкрадываться?! — я слегка визжу, до сих пор дрожа и сгорая от стыда. — Почему ты дома?

Мама тихо смеётся, отмахиваясь от моих слов.

— Кто бы захотел увидеть тебя танцующей со шваброй? — она играет бровями и направляется на выход из комнаты. — Я купила суши, так что прекрати танцевать со шваброй и присоединись ко мне.

Я приосаниваюсь, потому что «суши» звучит слишком хорошо для моего пустого желудка, который вкусил сегодня только холодный кофе и шоколадный пончик.

— Мне нужно пять минут! — кричу я, потому что мама уже вышла из моей комнаты.

— Поторопись, иначе тебе ничего не достанется!

Я хихикаю, скорее заканчивая с мытьём полов. Никаких танцев, иначе это растянется ещё на некоторое время, которое мне не нужно терять, иначе я действительно лишусь удовольствия насытиться вкусными суши.

Когда я заканчиваю с уборкой и прихожу на кухню, мама уже накрыла на стол. Она мастерски вскрывает бутылку красного сухого и плещет в два бокала.

Я вскидываю брови:

— Что за повод?

— Захотелось, — хмыкает она, передавая мне бокал. — А вообще, я впервые за долгое время поругалась с начальником. Мне кажется, что он попросит меня написать заявление, но я сделала это наперёд.

Когда я делаю глоток терпкого ароматного вина, оно встаёт поперёк горла от слов мамы, брошенных так небрежно, будто мы говорим о погоде.

— Извини? — пищу я, поражённая её словами. Наши взгляды встречаются. Мой — взволнованный, её — ехидный. — Что ты сделала?

Мама пожимает плечами.

— Просто то, к чему всё шло уже долгое время, — она садится за стол и вскрывает упаковку с палочками. — Я думаю, он пытается найти во мне изъян, чтобы попросить об уходе, но я не позволю ему копаться в себе и своей голове.

Мама наслаждается вкусом суши, пока я старательно пытаюсь переварить всё то, что она говорит мне. Мы не так уж и часто говорим о её работе. Это связано не столько с тем, что мы редко видимся, сколько из-за её нежелания делиться всеми грязными подробностями, которые происходят в стенах больницы. Мы живём не в самом приятном районе, где уровень преступности остаётся достаточно высоким, чтобы ежедневно поступали сообщения о том, что у кого-то пулевое или ножевое ранение.

Я сажусь за стол, немедленно вскрываю вторые палочки, чтобы начать есть суши, иначе мама расправится с ними быстрее, чем я успею моргнуть.

— Разве у тебя не должен быть новый босс?

Она вздыхает и кивает.

— Да, он с нами уже третий месяц. Третий месяц, как я пытаюсь поймать его на том, что он специально следит за сотрудниками, находит в них пробелы и пытается уволить их. Он дискредитирует не только меня, но и Сэма.

— Сэм крутой, — возражаю я, вспыхивая. — Он накладывал мне швы на палец, когда я была маленькой.

— Да, а этот сопляк… — её лицо мрачнеет, а глаза наливаются яростью. — Пытается выжить его из коллектива. Но ему это не удастся.

— Сопляк?

— Ему тридцать шесть.

— Мам, тебе тридцать девять, — напоминаю я, цокая и закатывая глаза. — Он младше тебя на три года.

— Но ведёт себя как незрелый сопляк, едва окончивший медицинскую школу. На прошлой неделе, когда я была на операции, он потребовал, чтобы моим ассистентом был один интерн, не самый аккуратный и внимательный. Я пыталась объяснить ему, что это неразумный и халатный подход к работе в сложной операции, но станет ли меня слушать человек, у которого нет ушей?

Я ахаю, наполняя рот огромной суши.

— У него нет уха? — с набитым ртом произношу я.

— Кара, — она морщится. — Я про то, что он не умеет слышать.

— А, ну это другое дело. Знаешь, было бы немного жаль его, если бы у него не было ушей, — пожимаю плечами. — Может, тебе поговорить с мистером Эддисоном? Он же до сих пор остаётся главным в больнице?

— Мистер Эддисон в восторге от этого сопляка, — бормочет мама с отвращением. — Это потому, что он чёртов всезнающий червяк, которого мне хочется разорвать собственными руками!

— Фу-у, — стону я, проглатывая суши и делая маленький глоток вина. — Червяки же живые и совсем безобидные, мам. Может, тебе попытаться подружиться с ним? Знаешь, он просто чувствует себя не в своей тарелке.