Сыграй со мной

Глава 1

Кара

— Чёрт, чёрт, чёрт!

Я накрываю голову учебниками и мчусь под проливным дождём, высматривая свободное место под любой крышей, где можно переждать эту внезапную бурю. Учебники — хреновая защита. Я промокла до нитки. Холодная капля скатывается по спине, заползая прямо за резинку трусиков. Про лицо вообще молчу — хочется потереть его ладонями, чтобы избавиться от бесконечного потока воды.

Мама предупреждала. Трижды. Но я, как умная девочка, забыла про зонт сразу после прощального «До вечера!».

Я идиотка. Настоящая безмозглая идиотка.

Телефон вибрирует в кармане кардигана. Наверняка мама — спрашивает, не забыла ли я взять чёртов зонт. Посылаю всех к чертям и продолжаю бежать.

Я останавливаюсь у светофора, чтобы перейти дорогу и спрятаться под козырьком обувного магазина, как вдруг прямо передо мной тормозит блестящий чёрный «Роллс-Ройс» с тонированными стёклами. Только один напыщенный засранец в нашем университетском городке ездит на такой машине.

Окно опускается, и миру является аристократичная рожа Уильяма Макхилла. Я морщусь.

— Эй, Минсон, прыгай, иначе окончательно промокнешь, — командует он с ухмылкой.

Моя челюсть отвисает, чуть не шлёпнувшись в лужу, в которой я стою своими новыми белоснежными кедами.

— Быстрее, — ворчит он, поглядывая в зеркало заднего вида.

Я понимаю его раздражение. Он проявляет небывалую сдержанность — спасает жалкую человечку посреди улицы, нарушая правила дорожного движения. Но у него внутри тепло, сухо… и это отличный повод намочить его кожаные сиденья. Чтобы знал, как красть мои конспекты по философии. И оплачивать химчистку я не буду — он не обеднеет, в отличие от моей тощей задницы.

Сзади сигналят. Уильям перегородил полдороги.

— Кара, поторопись, ради всего святого!

Тяжело вздыхаю, убираю учебники и прыгаю в его роскошную тачку. Голые бёдра касаются холодной кожи сиденья, и я ёрзаю, устраиваясь поудобнее.

— Пристегнись, — бросает он, трогаясь с места.

Я подчиняюсь. Глаза шарят по салону — сканируют каждый сантиметр роскоши, в которой я оказалась по чистой случайности. Уильям Макхилл никогда никому не помогает. Запомните это как тригонометрическое тождество.

Он бросает на меня короткий взгляд и расслабленно вклинивается в поток машин. Я замечаю, что его взгляд задерживается на моих влажных бёдрах.

Интересно, почему я напрочь забыла про приложение погоды? Иначе не могу объяснить, зачем надела короткую юбку в складку вместо удобных лосин. Хотя под низом были шорты — чтобы избежать неловкостей. Но это не спасло. Я замёрзла, промокла до костей и мечтаю только о горячем душе.

Снова ёрзаю на сиденье. Кожа противно поскрипывает. Румянец заливает щёки.

Я выгляжу ужасно. Крупные локоны превратились в сосульки, кардиган тянет плечи вниз, в кедах булькает вода.

— Не пялься, — рявкаю я, прикрывая бёдра сумкой и учебниками.

Уильям ухмыляется.

— Ты похожа на мокрую курицу.

— Как оригинально, Макхилл. Детский сад, правда, скучает без тебя.

Его глаза вспыхивают весельем, с губ срывается смешок.

— Я не привык бросаться оскорблениями налево и направо, в отличие от некоторых невоспитанных девочек.

Я огрызнулась бы, но его низкий баритон разливает по телу странное тепло. Молчу, пытаясь сохранить презрительно-ледяное выражение лица и не обращать внимания на то, как идеально его белое поло обтягивает плечи.

— Знаешь, может, я и дворняжка без манер, но хотя бы не чопорная аристократка с палкой в заднице.

Он смеётся. Ему нравится, что я огрызаюсь. Похоже, я не задеваю его эго — наоборот, он наслаждается. Смотрит на меня как на забавную зверушку, которая не боится кусаться.

Я отворачиваюсь к окну. Дождь не кончается. Дерьмо. Фея, соседская собака, ненавидит дождь. А я ненавижу его в квадрате — он насмехается, рушит планы. Несправедливость.

Я покусываю губу, пытаясь привыкнуть к мысли, что Уильям Макхилл везёт меня домой.

Мы знакомы три года. Учимся на одном факультете. Не здороваемся. Не разговариваем. Не смотрим друг на друга. Единственное «общение» — когда он украл мои конспекты. И мне плевать, что его попросили передать тетрадь. Он мог отказаться.

— Ты правда считаешь меня чопорным аристократом с палкой? — спрашивает он, не переставая улыбаться.

Я поворачиваюсь и смотрю на него взглядом «ты серьёзно?». Он перехватывает мой взгляд, и у меня перехватывает дыхание. Широкая улыбка — ровные белые зубы. Сердце сжимается. Чёрт. Я слишком очарована. Но нельзя поддаваться — за этим милым лицом прячется ублюдок. У таких, как он, нет ни капли человечности.

— Есть имидж, который нужно поддерживать, — пожимает он плечами. — В конце концов, я спас твою тощую задницу.

— Спас? — я давлюсь смешком. — Ты просто рыцарь в сияющих доспехах, который перегородил полдороги, чтобы я не нашла крышу.

— Мне стало жалко тебя, — говорит он и пожимает плечами.

Я медленно поворачиваюсь к нему. Улыбаюсь — той улыбкой, которую Хейли называет «Кара, у тебя глаза горят».

— Жалко, значит.

Он смотрит на дорогу, не замечая опасности.

— Ну да. Ты мокрая, без зонта, я просто…

— Просто решил поиграть в благотворительность, — перебиваю я. — Ловишь мокрых студенток и развозишь по домам? Новый вид спорта или душа развернулась?

Он наконец переводит на меня взгляд. Нахмуренный, сбитый с толку. Боже, какой же он медленный, когда дело касается чувств.

— Кара, ты обиделась?

— Обиделась? — я хлопаю ресницами с притворным изумлением. — Я? На тебя? Макхилл, я сижу в твоей шикарной машине с мокрой задницей, порчу твои кожаные сиденья, и ты будешь три дня ныть про химчистку. Кто тут объект для жалости — решай сам.

Я отворачиваюсь к окну, чувствуя, как улыбка сползает с лица. Он не видит. И не должен.

— И вообще, — говорю я уже стеклу, — если я тебе кого-то напоминаю, пусть это будет не мокрый котёнок, а хотя бы феникс. Мы, знаешь, из пепла восстаём. В смысле, из луж.

Короткий смешок. Один — и снова тишина. Я не оборачиваюсь, но улыбаюсь по-настоящему. Потому что он смеётся. И потому что я не разрыдалась, не ударилась в истерику и не выскочила из машины, хлопнув дверцей.

Пока что мы играем в мою игру.

Он тихо выдыхает — смесь смеха и удивления.

— Ты странная, Минсон.

— Это я-то странная? — я улыбаюсь своему отражению в стекле. — Это ты остановил машину посреди дороги, чтобы подобрать мокрую студентку, и удивляешься, что она не падает тебе в ноги с благодарностью.

— А должна была?

— По сценарию — да. Но я не люблю чужие сценарии.

Он качает головой, но я краем глаза вижу — он улыбается. Довольный, как кот, который нашёл мышку, которая не боится.

— Тогда скажи прямо: хочешь, чтобы я высадил тебя у «Авроры»?

Я поворачиваюсь к нему. Смотрю с любопытством.

— А ты послушаешься, если я скажу «да»?

— Нет, — без паузы отвечает он. — Дождь ещё не кончился. Я не хочу, чтобы ты простыла. Это не жалость. Это… — он задумывается на секунду, — практичность. Мне не нужны проблемы с твоей совестью, если ты заболеешь.

Я фыркаю, но внутри что-то тёплое шевелится. Практичность, значит.

— Ладно, — откидываюсь на спинку сиденья. — Вези. Но если я протеку твой салон до дыр — сам виноват.

Он усмехается, и мы едем в тишине. Но это не неловкое молчание. Скорее, любопытное. Как будто мы оба перевариваем то, что только что случилось.

Уже подъезжая к дому, Уильям неожиданно спрашивает:

— Ты пойдёшь на вечеринку к Джерри?

Я осторожно поворачиваюсь к нему.