Страница 42 из 48
Аделия закрыла ноутбук и посмотрела на Лену. В глазах её горел холодный огонь.
«Он хранит это здесь. В подвале. Пойдём».
Подвал оказался сырым и тёмным, с бетонным полом и голыми стенами, по которым стекал конденсат. Горела только одна лампочка, свисающая на проводе, и она отбрасывала длинные тени, которые плясали по стенам, как призраки. Аделия и Лена пробирались между старых ящиков с инструментами, банок с краской и свёрнутых ковров, пока не дошли до угла, где стоял большой деревянный сундук.
«Помоги мне его открыть», — сказала Аделия, хватая крышку.
Сундук был тяжёлым, но они вдвоём справились. Крышка открылась с пронзительным скрипом, и внутри, аккуратно разложенные в пластиковых папках, лежали десятки распечаток, фотографий, вырезок из газет и журналов. Аделия взяла первую папку и начала листать. Там были её старые фотографии, которые она никогда никому не показывала. Были распечатки её стихов, её заметок, её дневниковых записей. Были даже копии её школьных сочинений, которые она, казалось, давно потеряла. Всё это было собрано, систематизировано и упаковано с такой любовью к деталям, что у неё перехватило дыхание.
«Это не просто слежка, — сказала она, и голос её задрожал. — Это культ. Он создал религию вокруг моей жизни. Он поклонялся мне, как иконе, и использовал всё это, чтобы стать идеальным для меня. Но он не знал меня настоящую. Он знал только ту, которую создал в своей голове».
Она опустила папку и почувствовала, как слёзы наконец прорвались — не тихие, а громкие, рвущиеся из самой глубины. Она села на бетонный пол, прижала папку к груди и зарыдала так, как не рыдала никогда в жизни. Лена опустилась рядом, обняла её и молчала, давая ей выплакаться.
Они сидели в подвале, в темноте, освещённые одной лампочкой, и вокруг них лежала её жизнь — прошлая, настоящая, та, которую она считала своей, но которая оказалась чужой. Она рыдала до тех пор, пока в груди не стало пусто и сухо, пока слёзы не кончились, оставив лишь тупую, ноющую боль.
Через час они поднялись наверх. Аделия держала в руках одну папку — ту самую, где были распечатки её старых постов. Она решила взять её с собой, как доказательство того, что здесь произошло. Лена предложила забрать всё, но Аделия покачала головой.
«Нет, — сказала она. — Оставим здесь. Пусть это будет моим последним словом. Я не хочу больше ничего брать из этого дома. Я вернусь только за вещами, а потом продам его. Мне больше не нужна эта крепость, в которой меня держали в плену любви».
Она вышла на улицу. Начался мелкий дождь, смешанный со снегом, и холодные капли падали на её лицо, смешиваясь с остатками слёз. Она подняла голову к серому небу и почувствовала, как внутри неё зарождается странное, новое чувство — не гнев, не боль, а что-то похожее на освобождение. Она знала, что ещё не простила, и не знала, сможет ли когда-нибудь простить. Но она знала, что больше не позволит страху управлять её жизнью.
«Поехали, — сказала она Лене, садясь в машину. — Мне нужно встретиться с ним ещё раз. Финальный раз. Я должна поставить точку».
Она позвонила Максиму в тот же вечер, когда они вернулись в город. Он ответил сразу, и в его голосе она услышала облегчение пополам с тревогой.
«Я хочу увидеть тебя завтра, — сказала она твёрдо. — Приезжай в парк Горького, к тому месту, где мы гуляли в первый раз. В два часа дня. Не опаздывай».
Она положила трубку и долго смотрела на экран телефона, на котором была их совместная фотография — их первое общее фото, сделанное в Греции, на фоне моря и заката. Они тогда были такими счастливыми, такими наивными. Она провела пальцем по экрану, стирая пылинку, и подумала о том, что всё когда-то заканчивается. Даже самые красивые сказки. И её сказка тоже подошла к концу. Но она знала, что это не конец её жизни. Это только начало новой главы, в которой она будет писать сама, без чьей-либо помощи и без чьих-либо подсказок.
Она смотрела на мокрый асфальт за окном, на прохожих, которые спешили по своим делам, и чувствовала, как в её душе рождается что-то новое — хрупкое, но сильное, как росток, пробивающийся сквозь асфальт. Она не знала, каким будет её завтра, но она знала, что будет дышать. Полной грудью. Свободно. Даже если эта свобода стоила ей разрушенных иллюзий и разбитого сердца.