Идеальный муж

— О, это мы можем обсудить, — оживилась Аделия. — Ты знаешь, что руминация — это когнитивное искажение? Когда ты зацикливаешься на прошлом, ты лишаешь себя настоящего. Это я тебе как эксперт говорю.

— Вот видишь, ты уже пытаешься меня лечить, — засмеялся он, и его смех был таким заразительным, что она тоже рассмеялась. — Но я не жалуюсь. Мне нравится, что ты меня изучаешь.

Она не знала тогда, что он не шутил.

Через две недели они поехали в Суздаль на выходные. Он арендовал машину, и они выехали рано утром, когда город ещё только просыпался. За окном мелькали заснеженные поля, редкие деревья, покрытые инеем, и дымки над трубами деревенских домов. В салоне играл джаз, и Аделия чувствовала себя героиней французского кино, которая наконец-то вырвалась из вечного круга дел и обязанностей. Максим вёл машину уверенно и спокойно, одной рукой держа руль, другой — её ладонь.

— Знаешь, я никогда не был в Суздале, — признался он, поглядывая на дорогу. — Но я много о нём читал. Там есть старый монастырь, где снимали фильмы, и деревянный дом, в котором, говорят, ночевал Пушкин. Ты ведь любишь такие места, правда?

Аделия кивнула, чувствуя, как его слова отзываются в ней чем-то глубоким. Она действительно любила старину, любила вдыхать запах старого дерева и представлять, что здесь жили люди сто, двести лет назад. И она точно не рассказывала ему об этом, во всяком случае, она не помнила такого разговора. Но он снова угадал.

— Откуда ты знаешь? — спросила она почти машинально, глядя на дорогу.

Он на секунду замялся, потом улыбнулся.

— Ты написала об этом в одной из своих старых заметок, — сказал он. — Давно, ещё когда только начинала блог. Там было фото с тобой на фоне какой-то церкви, и ты написала, что любишь ездить в такие места и чувствовать время. Я запомнил. Я вообще запоминаю всё, что ты пишешь, даже если ты сама забыла.

Она засмеялась, но внутри кольнуло. Она не помнила такой заметки. Но она могла её написать — за годы блогерства накопилось столько материала, что она физически не могла помнить каждое слово. Это было логично. Почему-то это объяснение её не успокоило.

Суздаль встретил их чистым, глубоким снегом и тишиной, которая нарушалась только звоном колоколов с отдалённой колокольни. Они гуляли по белым улочкам, заходили в пустые храмы, где горели свечи и пахло ладаном, и ели горячие пирожки с капустой на центральном рынке. Максим купил ей керамическую вазочку ручной работы — маленькую, синюю с золотым узором, — и сказал, что она будет стоять у них на столе и напоминать о первом путешествии вместе.

«У нас» — это слово прозвучало так естественно, что Аделия даже не удивилась. Они уже не говорили о том, чья это квартира или чья машина. Они говорили о доме, о будущем, о том, как проведут следующее лето. Ей казалось, что они всегда были вместе, что вся её предыдущая жизнь была просто долгой подготовкой к этой встрече.

Вернувшись в Москву, они переехали к нему — вернее, он уговорил её переселиться в его просторную квартиру на Чистых прудах, где пахло деревом и книгами, а из окон открывался вид на старые крыши, укрытые снегом. Она привезла свои вещи, свои рукописи, свои привычки. Максим без лишних слов освободил для неё целую комнату, которую превратил в кабинет: купил большой стол, кресло с высокой спинкой, поставил полки для книг и даже повесил её любимую репродукцию Моне, которую она когда-то хвалила в одном из интервью. Она пришла в этот кабинет и заплакала — от счастья, от неверия, от того, что кто-то может знать о ней так много.

— Ты меня балуешь, — сказала она, вытирая слёзы. — Я не привыкла к такому. Мои бывшие партнёры обычно думали, что я слишком занята собой, и не могли понять, зачем мне всё это.

— Твои бывшие партнёры были идиотами, — спокойно ответил он, обнимая её сзади. — Ты писательница. Тебе нужен воздух и пространство, чтобы думать. Я просто создаю тебе условия.

Её карьера с ним пошла в гору. Она чувствовала себя увереннее, спокойнее, и слова лились на бумагу легко, почти без усилий. Она писала новую книгу — о том, как впустить любовь в свою жизнь, когда ты уже разучился доверять. Максим читал каждую главу, давал советы, подсказывал идеи. Иногда он говорил такие вещи, которые удивляли её своей точностью, будто он сам был психологом, а не архитектором.

Но странности накапливались, как снег в сугроб.

Однажды вечером она сидела в гостиной и перебирала старые фотографии. Она нашла снимок, где ей лет шестнадцать, она стоит на фоне моря, в руках держит блокнот, и ветер развевает её волосы. Максим заглянул через плечо и сказал:

— Это в Анапе, да? Ты тогда писала стихи. Я помню, ты показывала мне этот блокнот, когда мы говорили по телефону.

Она замерла. У них никогда не было телефонных разговоров в то время — они познакомились всего несколько месяцев назад. И она никогда не показывала ему свои подростковые стихи. Она их все сожгла.

— Откуда ты знаешь про Анапу? — спросила она, поворачиваясь к нему. — Мы не обсуждали это.

Он на мгновение замялся, потом улыбнулся своей безмятежной улыбкой.

— Ты рассказывала мне в тот вечер, когда пили вино на кухне, — сказал он. — Ты сказала, что в шестнадцать лет ездила в Анапу и написала там целую тетрадь стихов. Я запомнил, потому что ты сказала, что это были ужасные стихи, но они были твоими. Ты, наверное, забыла, потому что была немного пьяна.

Аделия попыталась вспомнить. Действительно, однажды они пили красное вино, и она болтала о чём-то. Могла ли она рассказать об Анапе? Возможно. Она не помнила точно. Но тогда почему она чувствовала, что его слова звучат не как воспоминание о её рассказе, а как цитата из её дневника?

Она отложила фотографии и решила не придавать значения. Она привыкла доверять ему, а доверие — это не про постоянные проверки. Она сама написала об этом целую главу.

Прошло несколько месяцев. Наступила весна, и город растаял, обнажив мокрый асфальт и первые клейкие листочки на деревьях. Они с Максимом выходили гулять в парк, сидели на скамейках, кормили уток и разговаривали о переезде за город. Он показывал ей эскизы домов, которые мог бы построить для них, и она заворожённо слушала.