Страница 19 из 48
Аделия отодвинула тарелку и подошла к окну. На улице моросил мелкий дождь, и капли стекали по стеклу, размывая очертания домов и деревьев. Ей вдруг вспомнился их дом — тот, который они строили вместе, с камином и яблоней у крыльца. Она представила, как он стоит там один, как ходит по комнатам, которые они обустраивали вдвоём, и чувствует то же самое, что и она — пустоту, которая никогда не заполнится.
В тот же день ей позвонил её издатель. Голос у него был встревоженный, и он сразу перешёл к делу, без предисловий.
«Аделия, у нас проблема, — сказал он, и она услышала, как он нервно перелистывает бумаги. — В интернет просочилась информация о вашей личной жизни. Кто-то написал пост о том, что ваш муж следил за вами годами, и что вы якобы были причиной смерти его брата. Пост стал вирусным. Ваши подписчики в шоке, многие требуют объяснений. Некоторые пишут, что вы лицемерка, что вы учите их здоровым отношениям, а сами живёте в таком кошмаре. Что нам делать? Мы должны дать какой-то официальный ответ, иначе репутация может пострадать».
Аделия замерла, прижимая телефон к уху. Внутри неё всё оборвалось, и она почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она не давала никаких интервью, никому не рассказывала о своей ситуации, кроме Лены и Дениса. Но, видимо, кто-то из этих двоих — или кто-то ещё, кто имел доступ к информации, — решил сделать её личную трагедию публичным достоянием.
«Я не знаю, что делать, — ответила она, и голос её дрогнул. — Я не могу сейчас об этом думать. У меня ребёнок, я едва держусь на ногах, а вы говорите мне о репутации?»
«Я понимаю, но это серьёзно, — настаивал издатель. — Вам нужно ответить, хотя бы коротко. Иначе слухи будут множиться. Подумайте об этом, пожалуйста».
Она положила трубку и долго смотрела на экран, на котором высвечивались десятки уведомлений из социальных сетей — подписчики требовали ответов, комментарии множились, и в каждом из них она видела не поддержку, а осуждение. «Как ты могла не заметить?», «Ты же эксперт, как же так?», «Значит, все твои книги — это ложь?» — эти вопросы били по ней больнее, чем любые обвинения Максима. Потому что она сама задавала их себе каждую ночь, и у неё не было ответов.
Она закрыла телефон и села на кровать, чувствуя, как её тело сотрясает мелкая дрожь. Лена, которая слышала весь разговор, подошла к ней и обняла, но даже её объятия не могли согреть тот холод, который поселился внутри Аделии.
«Это пройдёт, — сказала Лена. — Это просто волна, она схлынет, и все забудут. Главное — ты и малыш. Всё остальное не важно».
«Я не знаю, — ответила Аделия, и в голосе её звучала такая усталость, что Лена на мгновение испугалась. — Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь оправиться от этого. Я чувствую себя грязной, Лен. Я чувствую, что всё, что я строила, было построено на лжи. И теперь эта ложь обрушилась на меня, и я не могу дышать».
В ту ночь она не спала. Она сидела в темноте, прижав колени к груди, и смотрела на свет уличного фонаря, который проникал сквозь щель в шторах и рисовал на стене длинную золотую полосу. Она думала о своей жизни, о том, как она казалась ей идеальной, пока она не заглянула под крышку. И теперь она видела всё — каждую трещину, каждую тень, каждую ложь, которая была скрыта за красивым фасадом.
На следующее утро она решила дать ответ. Она включила камеру на телефоне, села на кровати, поправила волосы и начала говорить. Она говорила о том, что её личная жизнь — это её личная жизнь, и что она не обязана отчитываться перед подписчиками. Она говорила о том, что отношения — это всегда сложно, и что даже эксперты могут ошибаться. Но главное — она сказала, что не собирается оправдываться за чужие поступки, и что она продолжит писать книги, потому что это её призвание, а не потому, что она сама живёт по учебнику.
Когда она закончила, она почувствовала облегчение. Это был её голос, её слова, её правда. Она не просила прощения за то, что не сделала, и не оправдывалась за то, в чём не была виновата. Она просто была собой — уставшей, разбитой, но не сломленной.
Через два дня ей позвонил Максим. Она не отвечала на его звонки с того дня в парке, но на этот раз она взяла трубку, потому что её преследовала мысль, что она должна сказать ему хоть что-то. Он заговорил первым, и голос его был хриплым и виноватым.
«Адель, я видел твой ответ. Ты была потрясающей, честной, сильной. Я горжусь тобой. И я хочу, чтобы ты знала: я готов сделать всё, чтобы исправить то, что я разрушил. Я не прошу тебя вернуться сейчас. Я прошу тебя разрешить мне быть рядом. Не как муж, не как любовник, а просто как человек, который готов помочь тебе с ребёнком. Позволь мне быть отцом, даже если ты не хочешь быть со мной».
Она молчала долго, слушая его дыхание в трубке. За окном шёл дождь, и капли стучали по карнизу, отбивая ритм, который успокаивал её.
«Я не готова, — сказала она наконец. — Я не готова видеть тебя, говорить с тобой, думать о тебе. Мне нужно время, чтобы прийти в себя. Мне нужно родить этого ребёнка, понять, кто я теперь, и только потом я смогу решить, что делать с нами. Сейчас я просто не могу. Прости».
«Я понимаю, — ответил он, и в голосе его звучала такая глубокая, искренняя боль, что у неё сжалось сердце. — Я буду ждать, сколько нужно. Но знай: я всегда буду рядом, даже если ты не видишь меня. Я не оставлю тебя, Адель. Я обещаю».
Она положила трубку и долго смотрела на дождь за окном.
Она чувствовала, как внутри неё что-то меняется — не прощение, не принятие, а просто тихое, спокойное понимание того, что жизнь продолжается. Что она продолжается даже тогда, когда кажется, что она закончилась. И что у неё есть ребёнок, ради которого стоит жить, даже если у неё нет сил жить ради себя.
Через месяц она переехала в свою старую квартиру на Пресне, которую сдавала всё это время. Квартира была маленькой и пыльной, но она была её, принадлежала только ей, и в ней не было следов его присутствия. Она провела генеральную уборку, вымыла окна, переставила мебель и почувствовала себя чуточку лучше. Она начала ходить на прогулки, дышать свежим воздухом, общаться с Леной и даже иногда работать над новой книгой — той самой, которую она начала писать ещё в их доме. Теперь она переписывала её заново, потому что старые главы казались ей фальшивыми, как и всё, что было тогда.