Холли

— И всё же... — Из своего портфеля он достает небольшую стопку красных жетонов. На них написано СОХРАНИТЬ. — Если после осмотра дома вы посчитаете какие-нибудь вещи нужными для вас, прикрепите к ним эти бирки. Просто оторвите заднюю часть, видите?

— Да.

— Например, фарфоровые статуэтки вашей матери в передней вам могут понадобиться как сувениры... — Он видит ее лицо. — А может, и нет, но могут быть и другие вещи. Скорее всего, будут. Исходя из моего опыта подобных дел, наследники часто жалеют, что не сохранили кое-какие вещи.

«Ты веришь в это», — думает Холли. – «Ты веришь в это всей душой, потому что ты тот, кто держится за вещи, а те, кто держится за вещи, никогда не поймут тех, кто за них не держится. Это племена, которые просто не смогут понять друг друга. Что-то вроде прививочников и антипрививочников, сторонников Трампа и его противников».

— Я понимаю.

Он улыбается, возможно, полагая, что убедил ее.

— Последнее — это вот это.

Он достает из портфеля тонкую папку. В ней находятся фотографии. Он раскладывает их перед ней, как полицейский, выкладывающий галерею подозреваемых для свидетеля. Она смотрит на них с изумлением. Это не преступники, а ювелирные изделия, лежащие на лоскутках темной ткани. Серьги, кольца, ожерелья, браслеты, броши, двойная нить жемчуга.

— Ваша мать настояла, чтобы я взял их на хранение, прежде чем она попала в больницу, — говорит Эмерсон. — Немного необычно, но такова была ее воля. Теперь они ваши или будут, как только завещание Шарлотты будет подтверждено. Он вручает ей лист бумаги. — Вот инвентарь.

Она мельком взглядывает на него. Шарлотта подписала, Эмерсон подписал, и Андреа Старк — чья должность, видимо, профессиональный свидетель — тоже подписала. Холли снова смотрит на фотографии и касается двух из них.

— Это свадебное кольцо моей матери, а это ее помолвочное кольцо, которое она почти никогда не носила, но я не узнаю остальных драгоценностей.

— Кажется, она была настоящей коллекционершей, — говорит Эмерсон. Он звучит немного неприятно, но не так уж сильно. Смерть раскрывает тайны. Конечно, он это знает. Он, как говорится, собаку съел в этом деле.

— Но... — Холли смотрит на него. Она думала — надеялась на это, — что она готова к этой встрече, даже к осмотру дома своей покойной матери и гостевой комнаты, превратившейся в музей, но к этому? Нет. — Это драгоценности или бижутерия?

— Чтобы определить стоимость, вам придется провести его оценку, — говорит Эмерсон. Он медлит, а затем добавляет что-то менее юридическое. — Но на взгляд Андреа, это не бижутерия.

Холли не отвечает. «Всё это выходит за пределы обмана», — думает она. – «Может быть, за пределы прощения».

— Я продолжу держать эти вещи в сейфе фирмы, пока завещание не будет утверждено, но этот лист вам следует сохранить. У меня есть копия. — Он имеет в виду инвентарь. Там, должно быть, как минимум три дюжины позиций, и если это настоящие драгоценности, то общая стоимость, наверное... Боже, много. Сто тысяч долларов? Двести тысяч? Пятьсот тысяч?

Под терпеливым наставничеством Билла Ходжеса она приучила свой разум следовать определенным фактам и не вздрагивать, когда они приводят к определенным выводам. Факт номер один: у Шарлотты, судя по всему, были драгоценности на огромную сумму. Факт номер два: Холли никогда не видела свою мать в этих блёсках; даже не знала, что они существуют. Вывод: в какой-то момент после того, как ее мать получила наследство, и, вероятно, после того, как деньги якобы были потеряны, Шарлотта стала тайной собирательницей, как запертый в пещере гоблин из фэнтези-истории.

Холли провожает его до двери. Он смотрит на фарфоровые статуэтки и улыбается.

— Моя жена обожает такие вещи, — говорит он. — Думаю, у нее есть все гномики и феи мира.

— Возьмите несколько для нее, — говорит Холли. «Возьмите их всех».

Эмерсон выглядит встревоженным.

— О, я не могу. Нет. Спасибо, но нет.

— Возьмите хотя бы этого. — Она берет ненавистного Пиноккио и с улыбкой шлепает его по ладони. — Я уверена, что ваша работа оплачена...

— Конечно...

— Но возьмите это от меня. За вашу доброту.

— Если вы настаиваете...

— Да, я настаиваю, — говорит Холли. Увидеть, как забирают этого гадкого маленького длинноносого ублюдка будет лучшим, что с ней случилось с момента, как она приехала в дом 42 на Лили-Корт.

Закрыв дверь и наблюдая в окно, как Эмерсон идет к своей машине, Холли думает: «Ложь. Столько лжи».

Холли возвращается на кухню и собирает копии юридических документов. Чувствуя себя словно во сне — заходит как-то в бар новая миллионерша и т.д. и т.п., — она идет ко второму ящику слева от раковины, где всё еще лежат пакетики, алюминиевая фольга, пищевая пленка, скрутки для пакетов (ее мать никогда их не выбрасывала) и прочая разная мелочь. Она роется там, пока не находит большой пластиковый зажим, и прикрепляет его к бумагам. Затем она берет чашку — на боковой стороне напечатано "ДОМ ТАМ, ГДЕ СЕРДЦЕ" — и возвращается к столу. Ее мать никогда не позволяла курить в доме; Холли делала это в ванной с открытым окном. Теперь она закуривает сигарету, испытывая как остаточное чувство вины, так и озорное удовольствие от непослушания.

Однажды она сидела за столом, очень похожим на этот, в доме своих родителей на Бонд-стрит в Цинциннати, заполняя заявления в колледж: одно в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, другое в Нью-Йоркский университет, третье в Дьюк. Это был выбор ее мечты, стоивший каждого пенни регистрационного сбора. Места вдали от школы «Уолнат-Хиллз», где ее никогда не звали бы Джибба-Джибба. Вдали от матери, отца и дяди Генри тоже.

Ее, конечно, никуда не приняли. Ее оценки были посредственными, а результаты SAT[62] — ужасными, возможно, потому что в тот день, когда она их сдавала, у нее была мигрень вверху и менструальные боли внизу, обусловленные, очевидно, стрессом. Единственное, что ей предложили, было от штата, что неудивительно. Поступить в такой университет было все равно, что выбить питчера в бейсбольной игре. И даже от штата не было предложения о стипендиальной помощи.