Свыше

Глава 31

Нова

«Сегодня мама рассказала мне о любви. Не о той любви, которую я испытываю к ней, а о другой. О той, которая особенная. Она называла это родственными душами, как она и папа. Но я не хочу родственную душу, я просто хочу, чтобы мы все были вместе навсегда».

— Из дневника Новы Тершетты, 9238 ПЗ

Время, проведенное с семьей, быстро превратилось в то, как мама заискивала перед Альтаиром, пока Селеста и папа подозрительно наблюдали за ней. Я дала ему тоник, наблюдая, как он выпил его одним мучительным глотком, и сразу же заметила перемену в его поведении. Каким-то образом он стал еще более обаятельным, когда его остроумие снова пришло к нему. Он смеялся в нужных местах, ел вторую порцию того, что, вероятно, считал легкой гадостью, и даже похвалил искусство Селесты — к её большому огорчению.

— Мама пыталась научить меня рисовать, но в итоге у меня гораздо лучше получалось играть на пианино, чем рисовать кистью. Я восхищаюсь тем, сколько мастерства и творчества вкладывается в такие произведения искусства, как твои.

Ловкий маленький мерзавец.

Мои пальцы инстинктивно вцепились в края стула, зубы стиснулись. Взгляд Альтаира скользнул вниз, он крепко держал мою руку. Широкая улыбка озарила его лицо, на редкий миг показав, кем бы он мог стать, если бы не родился в ненавистной семье, правящей злым миром.

Моргнув, я отбросила эту мысль, и от этого движения у меня усилилась головная боль. Зачем вообще оправдывала Альтаира? Он был монстром.

— Это звучит очаровательно, — сказала мама, улыбаясь так же широко, как и Альтаир. — Расскажи нам о своей семье. Они шайтаны?

Напротив меня Селеста поднесла палец к открытому рту и притворилась, что её тошнит. Папа тихонько усмехнулся, заслужив гневный взгляд мамы. Но Альтаир, похоже, не возражал, вместо этого он лишь слегка фыркнул от смеха, его бледные щеки слегка порозовели.

— Да, они шайтаны. Они очень традиционны, и, будучи единственным ребёнком, я получаю всё их внимание, но также приходится нести бремя их ожиданий. Это может быть невыносимо, но мне очень повезло, — скорее, подхалимы, которые хотят захватить мир. — Наверное, так здорово иметь брата или сестру. И вы четверо, кажется, так близки. Так счастливы.

Мы все замерли, недоверчиво глядя на Альтаира. Даже я, потому что, должно быть, было ужасно не знать, что такое забота семьи. Быть лишённым любви от тех, кто по замыслу должен был любить тебя безоговорочно. Это было преступление. И снова я мысленно оправдывала этого змея.

— Ну, у нас бывают моменты, — прошептала мама, её голос дрожал от эмоций. Я видела, как дрожала её нижняя губа, сидя рядом с папой. Она бы расплакалась, если бы никто не вмешался.

— У нас же есть аптека, знаешь ли, — вставила я. Альтаир резко повернул голову от мамы ко мне, его яркие глаза смотрели мне в глаза, словно пытаясь прочитать мои мысли. — Мы все четверо там работаем, но это страсть моей матери. Она всю жизнь мечтала помогать всем.

Зажмурив глаза, я бросила ему вызов, чтобы он сказал что-нибудь предвзятое. Доказал мне, что он тот ненавистный тип, каким всегда мне представлялся. Я забывала о том, что скрывалось за завесой его обаяния, и мне нужно было это вспомнить.

— Это невероятно. Честно говоря, я никогда не встречал человека настолько бескорыстного. Настолько полного надежды. Это редкость, и я так рад, что есть такие люди, как вы, которые стремятся изменить мир, — меланхоличный, благоговейный тон сделал его голос мягче обычного, а холодный и глубокий хриплый голос сменился чем-то теплым.

Мы смотрели друг на друга, казалось, целую вечность, даже не моргая, пока папа не откашлялся, вернув меня в реальность. Его глубоко посаженные глаза были прищурены, устремлены на стол, где мы с Альтаиром одновременно положили руки, едва разделяя пальцы. Альтаир выхватил свою руку, провел ею по волосам и повернулся к маме. Пока он засыпал её вопросами, мы с папой завели молчаливый разговор.

Даже в детстве я всегда могла понять, о чём он думает, просто взглянув на его лицо. Он был словно живой дневник, история, которую нужно было увидеть, чтобы понять. Теперь, когда он смотрел на меня, я понимала его мысли так же ясно, как и раньше.

Папа знал, что я что-то от них скрываю. Его полные губы были сжаты в тонкую линию, густые брови так низко опущены, что почти заставляли его закрывать глаза. За последние два месяца у него сильно отросла борода, и он медленно поглаживал её, без слов обвиняя меня.

Что я должна была сказать? Правда была не вариантом, и ложь казалась бессмысленной. Разговоры только усиливали бы ярость. Как это часто бывало, мама спасла меня.

— Любовь моя, хочешь ещё еды? — глаза папы метнулись к её глазам, смягчившись и приподняв уголки губ.

— Нет, дорогая, я наелся. Было очень вкусно, — похвалил он. Затем на лице появилась озорная улыбка, и я приготовилась к его следующему комментарию, наблюдая за Альтаиром, а не за ними обоими. — Прямо как и ты.

Глаза Альтаира расширились, комментарий, который был относительно безобидным для моих родителей, казалось, шокировал его. Мама покраснела, поднеся пальцы к губам, чтобы сдержать свой мелодичный смех. Она была самым прекрасным существом на свете, и мне было невыносимо наблюдать, как она исчезает и растворяется у меня на глазах. Но когда она так смеялась, её жизненная сила на мгновение возвращалась.

— Ты непослушный мальчик, — проворковала она, подмигивая папе. Селеста застонала, сползла в кресло и запрокинула голову. Я не могла сдержать смех, когда она притворилась, что вешается на своих коротких волосах, но у нее это не совсем получилось.

— Вы оба такие противные, — пробормотала она.

— Согласна, — добавила я, улыбаясь сестре. Она выпрямилась, не отвечая на улыбку.

— Вы такие же, — я отпрянула назад, с отвращением высунув язык.

— Мы не вместе.

— Мы не вместе, — повторила она, подняв руку и сложив пальцы, словно рука говорила.

— Мы не вместе, — парировала, схватив вилку, как оружие, и наклонив голову, насмехаясь над ней. Мы перебрасывались репликами еще три раза, склонив обе груди над столом, прежде чем папа прервал нас.

— Девочки, серьезно?

— Я никогда не видел двух таких влюбленных людей, — прошептал Альтаир. Мы все повернулись к нему с отвисшими челюстями. Под нашими взглядами Альтаир казался почти застенчивым. Его плечи приподнялись, безупречная осанка немного ссутулилась, а по щекам расплылся более глубокий румянец. — Простите, я не хотел быть неуместным.