Страница 94 из 204
И, в отличие от моего тела, их прошлое не выставляется на показ.
Мне требуется несколько мгновений, чтобы собраться, после чего я своей пешкой забираю его пешку на E5.
— Мой муж… — начинаю я, но обрываюсь, не зная, с чего начать. Раздражённо выдыхаю. Как вообще объяснить все эти сложные чувства, которые во мне перемешались? — Я не знаю, как…
Джаспер один раз кивает, и его лицо становится задумчивым.
Передвигая белопольного слона на C4, он говорит:
— Я был женат десять лет. Мы развелись за год до ударов. Один из последних моих разговоров с матерью, кстати, был именно о разводе. Несмотря на все годы, прожитые здесь, в Америке, она всё равно не могла с этим смириться. Да и я, если уж на то пошло, тоже, — Джаспер берёт чай и откидывается в кресле. Его пальцы рассеянно скользят по краю чашки. — Я любил Сумин… очень сильно.
Джаспер был женат?
Не знаю, почему это так меня удивляет. Может быть, потому что он кажется мне таким одиноким, таким отстранённым и недосягаемым. Мышцы на его шее напряжены, будто он сдерживает сильную эмоцию. Мне почти не верится, насколько спокойным и расслабленным выглядит всё остальное его тело. Если не смотреть внимательно, можно подумать, что ему вообще почти всё равно, несмотря на его слова.
Желая, чтобы он продолжил говорить, я молчу и сосредотачиваюсь на доске. Фигуры Джаспера кажутся активнее задействованными — и куда более открытыми. Мне хочется вывести в игру больше своих фигур, я чувствую себя робкой и загнанной за линию пешек.
Передвигаю коня на F6.
— Я выросла в трейлерном парке, — говорю я. Глубоко вдохнув, продолжаю: — Моя мать была наркоманкой, я не знаю, кто был моим отцом, и после моего рождения она оставила меня с бабушкой.
— Какой была твоя бабушка? — Джаспер передвигает ферзя на B3, снова ставя сразу несколько моих фигур под прямую угрозу.
Тревога скользит по внутренностям, словно масло. Мне нужно защититься, и я вывожу ферзя на E7, чтобы прикрыть пешку от его слона.
— Нормальной, пока я соблюдала её правила. Но я следила за манерами и ходила в церковь, когда она велела, так что проблем у нас не было.
Его ресницы затеняют глаза, а когда он снова поднимает взгляд, между бровями залегает складка.
— То, что я сказал тебе в библиотеке о твоих манерах… это не имело никакого отношения ни к тому, что ты сказала, ни к тому, что сделала, Иден. Прости, если задел больное место. Я был расстроен из-за другого, а когда меня застают врасплох, у меня есть неприятная привычка становиться жестоким.
Я внимательно смотрю на него.
— Это один из тех недостатков, о которых ты говорил раньше? Которыми ты не особенно гордишься?
Он отводит невидящий взгляд к чайнику, остывающему на столешнице.
— Один из них, — тихо говорит он.
— Я познакомилась со своим мужем Генри, когда мне было восемнадцать, — негромко продолжаю я в ответ. — Он был красивым, богатым, и мне казалось, что он невероятно добрый, раз оказал мне великую честь и вытащил из нищеты. Он так старался помочь мне легко вписаться в его мир. Исправить… всё моё постыдное поведение, — горло болит, сколько бы я ни сглатывала. — А взамен я его обожала.
Я снова запинаюсь. Как унизительно это признавать.
Вместо того чтобы забрать ферзём ещё одну фигуру, Джаспер передвигает оставшегося коня на C3. Отвлёкшись, я пытаюсь понять, что он делает. Я открыта, и не понимаю, почему он не атакует.
— Когда ты понял? — спрашиваю, отчаянно желая хоть немного сравнять позиции. — Что тебе нравится… Что ты…
— Садист? — его лицо слегка светлеет от едва заметного веселья. — Пугающее слово, правда?
Конечно, его это забавляет — он ведь находится с безопасной стороны плети.
Джаспер, кажется, обдумывает ответ.
— Довольно рано — точно с того возраста, когда я вообще начал думать о сексе. Я не помню времени, когда в моей голове это было отделено от боли.
На мгновение он замолкает, и кажется, будто собирает вокруг себя тени, становясь неподвижным и слегка пугающим.
Чем-то нечестивым, но божественно достойным поклонения.
— По мере того как я взрослел, я учился. Моё тело требовало контроля, требовало боли. Жаждало её, как воздуха или воды. Это не было просто желанием… это было призванием, — его глаза блестят в мягком свете. — Я видел красивые вещи и хотел их сломать. Я видел красивых людей и хотел, чтобы они оказались под моим лофером13 и молили о пощаде. Я хотел слёз и капитуляции, — его губы сжимаются в тонкую линию, и тени сгущаются. — Ты даже не представляешь, как сильно это меня пугало.
Я вздрагиваю от удивления, и он слабо улыбается моей реакции, но в этой улыбке нет ни капли веселья.
— Я думал, что я злой, — признаётся он. — Только злодеи хотят причинять людям боль. Я годами хоронил это в себе, боясь слишком внимательно присматриваться к собственным желаниям. Что, конечно, было глупо — только через понимание приходит принятие. Мне понадобилось много времени, прежде чем я осознал, что подойдут не любые слёзы. Не любая боль способна унять эту тоску в моей душе. Они должны были быть отданы добровольно. Свободно и с благодарностью.
Джаспер расправляет плечи, и я понимаю, что ему некомфортно. Он снова направляет на меня свой проницательный взгляд.
— Прости. Я плохо это объясняю. Мне никогда раньше не приходилось облекать всё это в слова.
— Ты объясняешь прекрасно, — пульс дрожит, и я едва заметно качаю головой.
Свободно и с благодарностью. Впервые я задумываюсь, насколько сильное удовольствие должен испытывать мазохист, чтобы боль превратилась во что-то, о чём он сам начинает просить.
На доске я внезапно вижу, насколько хитрым был его ход. Если он двинет коня вперёд, мне будет ужасно трудно защитить основные фигуры. Но большинство защитных ходов всё равно оставляют меня в его власти.
Я передвигаю пешку на C6, заранее не позволяя его коню продвинуться.
— Хорошая девочка, — тихо говорит он, и от похвалы я просияю.
В его выражении что-то вспыхивает, когда он видит мою улыбку. Интересно, подбадривал бы он меня, причиняя боль? Какое утешение было бы между мучениями?
Мне становится жарко, и я поправляю очки на переносице.
Джаспер передвигает второго слона на G5, угрожая моему коню.
— Как ты познакомилась с мужем?
Моё возбуждение мгновенно гаснет.