Страница 75 из 204
ГЛАВА 17
ИДЕН
СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 69
Мир будет скручивать тебя.
Будь гибкой.
Я не двигаюсь. Я не гибкая. Я не играю в игры для вечеринок. У меня было не такое детство, которое располагало к вечеринкам вообще, не говоря уже о подобных глупых развлечениях.
— Лаки… это не совсем моё.
Решив отступить, может быть, найти что-нибудь другое, чем мы могли бы заняться вместе, я умоляюще смотрю на него и вижу, как разочарование гасит эти ярко-голубые глаза. У меня ёкает сердце. Это чувство я помню слишком хорошо. Сколько раз бабушка вырывала у меня из рук мои «легкомысленные» книги или ругала за то, что я смотрю мультфильмы?
Мысль о том, что я могу заставить игривого, весёлого Лаки почувствовать нечто подобное…
Как у меня вообще получается расстраивать каждого, с кем я разговариваю?
— Научишь меня? — выпаливаю я.
Он трёт затылок, как всегда делает, когда чувствует себя неловко. От этого футболка снова задирается, и мой взгляд словно магнитом притягивает к чёткой V-образной линии золотистой мускулатуры, выглядывающей над низко сидящими серыми спортивными штанами.
— Мы можем найти что-нибудь другое…
— Нет, я хочу сыграть. Правда, — прикусив губу и заставив себя поднять взгляд, я сбрасываю туфли на невысоком каблуке и подтягиваю юбку. Она узкая, поэтому приходится понемногу задирать её до верхней части бёдер, чтобы ноги могли свободно двигаться. Затем опускаюсь на колени рядом с этим нелепым напитком и наливаю два стакана, себе поменьше, вспомнив, насколько он крепкий.
Лаки забирает у меня стакан, и его взгляд на несколько ударов сердца задерживается на моих обнажённых ногах. Его горло двигается, когда он сглатывает, затем, словно что-то решив, он одаривает меня порочной ухмылкой и садится на пол, скрестив ноги.
— Я тут понял, что ты не умеешь улыбаться, смеяться или просто нормально веселиться, не одёргивая себя секунд через пять.
— Я думала, психолог у нас Джаспер, — моя собственная улыбка исчезает, и я смотрю на него.
Он покачивает пальцем.
— Это не наезд, милая. Обещаю. Я поставил себе личной целью заставить тебя улыбаться.
Ну надо же.
Я делаю глоток, не зная, что на это ответить.
— Так, играем вот как. Поскольку нас только двое и я не собираюсь пускать на нашу вечеринку остальных этих придурков, вместо того чтобы крутить стрелку и определять, куда ставить руки и ноги, мы будем задавать друг другу вопросы. Если второй отвечает честно и полностью, то сам выбирает, куда переставить одну из конечностей. Но если ответ не удовлетворяет того, кто задал вопрос, тогда уже он решает, куда второй должен поставить руку или ногу. И ещё получает право потребовать от него выполнить задание.
Когда он произносит последнее, лицо у него слишком уж невинное.
— Задание? — сухо переспрашиваю я. — Какое ещё задание?
— Насколько у тебя хорошее воображение? — порочная ухмылка Лаки становится шире, и на щеке появляется ямочка.
Прежде чем я успеваю возразить, он поднимает руку.
— Никаких заданий, которые могут причинить другому боль или чрезмерно его унизить. А что касается остальных основных правил: конечности нужно переставлять по очереди: нога, рука, другая нога, другая рука. Начать можешь с чего хочешь, но каждый раз нужно менять. Нельзя просто двигать одной рукой по всему коврику.
Не доверяя ему ни капли, я оглядываю комнату так, словно смогу заметить ловушку, пока обдумываю его предложение. Вижу лишь несколько диванов, интерком, пианино, гитару в дальнем углу, аудиосистему, большие микрофоны в каждом углу комнаты и внушительную коллекцию пластинок. Ну и стол, на котором стоят «Обезьяний микс», бутылка ледяной воды и коробка от коврика для «Твистера». Наконец удовлетворившись осмотром, я неохотно киваю.
Лаки цокает языком и качает головой.
— Какая недоверчивая. Сердце разбиваешь. Готова играть? Начинай. Задавай вопрос.
Он ставит стакан, подходит к краю коврика со стороны красных кругов и выжидающе смотрит на меня.
Хм-м. Постукивая пальцем по губе, я немного думаю, а затем спрашиваю:
— Ты правда работал в цирке?
Лаки смеётся, а потом изображает разочарование.
— Да, — отвечает он и ставит правую ногу на красный круг. — Почему ты любила свою любимую детскую игрушку?
Я хмуро смотрю на него. Точно. Вопросы, на которые можно ответить «да» или «нет», — дурацкая идея. Я встаю, ставлю напиток и подхожу к противоположному краю коврика, со стороны зелёных кругов.
— В детстве у меня почти не было игрушек. Но была старая рубашка, которую я очень любила, когда была маленькой. Она принадлежала моей матери. Но в десять лет я её выбросила, когда поняла, что мама уже никогда не вернётся, — ставлю левую ногу на зелёный круг в самом дальнем от Лаки углу. Чувствуя на себе его взгляд, быстро спрашиваю: — Почему ты пошёл в цирк?
Когда смотрю на него, он снова улыбается, хотя улыбка кажется немного натянутой, и я благодарна ему за это. Я не люблю думать о своих отсутствовавших родителях.
— Мои родители оба были акробатами. У них была цирковая студия, и в межсезонье они вместе с другими участниками труппы проводили занятия. Сам цирк работал только летом. За годы я постепенно всему научился. Каждый день после школы торчал там, и все были готовы меня учить. В конце концов я тоже начал вести занятия. Лёгкие деньги за весёлую работу.
Я разглядываю его — стройного, сильного, с кошачьей грацией. Да, я легко могу представить Лаки среди людей, которые смеялись и любили так же свободно, как, кажется, делает он. От этой мысли я тоже улыбаюсь.
— Спорю, ученики тебя обожали, — говорю я и тут же жалею, что не могу проглотить слова обратно.
Мои щёки вспыхивают, но он лишь подмигивает. Затем одним плавным движением стягивает футболку через голову.
— Что ты делаешь? — пищу я.
Гладкая золотистая кожа покрывает чётко очерченные мышцы. Лаки не массивный, но его стройные линии и рельефный пресс заставляют меня опасно приблизиться к самовозгоранию. Я сжимаю руки, когда пальцы так и чешутся прикоснуться к нему, и пытаюсь удерживать взгляд на чём-нибудь безопасном.
Чёрт, он великолепен. Безопасных мест не осталось.