В западне

Давление у основания моего позвоночника нарастает с каждым его вздрагиванием. Мне больно от того, как сильно я хочу его. Когда он издаёт свой третий крик, я откладываю трость и подхожу к нему сзади, словно собираясь войти в него. Держу наши бёдра на расстоянии, скрывая свою нужду. Запустив руку в его волосы, я снова дёргаю его голову назад, чтобы видеть испятнанное слезами лицо. Выражение его лица — чистая порнография.

— Когда ты полез на эту дурацкую скалу без страховки, ты хоть подумал, что будет с остальными из нас, если ты сорвёшься? — требую я.

Он часто моргает, ресницы слиплись от слёз. Между бровями залегает складка, дыхание рваное и неровное.

— Ты солдат, Люсьен. Ты терял людей, которые были тебе дороги. Как ты мог подвергнуть нас тому же? — позволяю шелковистой ткани своей рубашки скользнуть по его чувствительной спине. — Тебе бы это понравилось?

Его взгляд затуманивает стыд.

— Нет, — он делает дрожащий вдох. — Я не… не думал об этом так.

— Неужели у тебя так мало причин жить, что ты почувствовал необходимость так рисковать? — переворачиваю его и сжимаю руку на его горле.

— У меня есть всё, ради чего стоит жить, — отвечает Люсьен, разглядывая моё лицо, словно редкое произведение искусства.

— Пообещай, что больше никогда не подвергнешь себя такой опасности, — я наклоняюсь так, чтобы наши губы соприкоснулись.

Он тянется к моим губам, и мне мучительно трудно отстраниться, но его горячие, полные слёз слова успокаивают мою душу.

— Обещаю. Обещаю. Мне жаль. Мне так жаль.

Наконец я умиротворён. Провожу пальцами по его губам, и он целует их снова и снова, затем я опускаю руку и осторожно извлекаю имбирь из его измученного ануса. Он утыкается лицом в кушетку со вздохом содрогания. Я снова наклоняюсь над ним, гладя его грудь и щипая соски, пока он не начинает стонать. Распрямив ладонь, скольжу ею вниз, совсем немного не доходя до того места, где его разбухшая, тёмная головка испачкала живот.

— Я чувствую себя великодушным, Люсьен. Достаточно, чтобы даровать милость, — мои губы со вздохом касаются его щеки. Я слизываю дорожку слёз, пробуя на вкус соль его извинения. — О чём ты попросишь меня?

Его голова запрокидывается, затуманенный взгляд застывает на моих губах. Мы с ним никогда не целовались. Интересно, попросит ли он именно об этом.

— Сними рубашку? — просит он, и эта просьба настолько простая, почти невинная, что мне из принципа хочется его осквернить.

— Сними её с меня, — приказываю я.

Он приподнимается, мышцы живота напрягаются. Его пальцы дрожат на шёлке, и ему требуется очень, очень много времени, чтобы расстегнуть каждую пуговицу. Когда последняя наконец поддаётся, он смотрит на мою грудь с таким неприкрытым желанием, что меня уже меньше волнует тот факт, что я далеко не так подтянут, как он.

Люсьен выглядит совершенно разбитым.

Сбрасываю с плеч рубашку. Она прохладная, почти текучая между пальцами. Я надавливаю на его грудь, пока он снова не ложится на спину, и тяну ткань вниз по его телу, позволяя ей скользить и плавно двигаться по нему, прежде чем обернуть её вокруг его ствола.

— Нечего сказать? — спрашиваю у моего обычно неумолкающего болтуна.

— Я не хочу всё испортить. — его глаза блестят от непролитых слёз. — Ты такой красивый, Джаспер. Это больно. Ты делаешь больно.

— Знаю, дорогой мальчик, — бормочу я.

Я ласкаю его, решительно, жёстко, а его обжигающая, твёрдая как камень длина под прохладным шёлком — это упоительное наслаждение. Рубашка собирается вокруг его пупка и мошонки, дразняще смещаясь с каждым грубым рывком. Он делает её влажной. Портит её. Освящает её.

Зрачки Люсьена расширены, взгляд потерянный. Волосы обрамляют красивое лицо, а его хриплые всхлипы подстёгивают меня сильнее, пока он не начинает извиваться и выгибаться в шёлк. В тот самый шёлк, который весь день касался моей кожи, впитывая мой запах, мой страх, мою одержимость.

Если я не могу быть внутри него, то хотя бы смогу покрыть его собой.

Трение брюк невыносимо для моего разбухшего, сверхчувствительного члена. Я на грани, просто от того, что владею им вот так.

— Обожаю эту рубашку, — выдыхает он.

— Знаю, — наклоняюсь к его уху, пульс грохочет.

Я врезаюсь зубами в напряжённую мышцу его шеи, и он сильно кончает прямо в изгаженную ткань, уткнувшись лбом в моё плечо, с моим именем на губах. К моему полнейшему шоку, как только язык чувствует вкус его кожи, я следую за Люсьеном в жестокий оргазм. Он вырывается из меня настолько внезапно, с таким неумолимым наслаждением, что у меня темнеет в глазах.

Ошеломлённый, я ослабляю хватку. Он утыкается лицом мне в грудь, а я зарываюсь лицом в его волосы, задыхаясь. Смирённый.

Постепенно его веки опускаются. Когда я наконец могу встать, приношу влажную ткань и крем с арникой для его синяков и принимаюсь за ним ухаживать. Я игнорирую мокрую, постыдную грязь, которую сотворил, — свидетельство удовольствия, которое я не должен был себе позволять.

Но пока я не могу об этом жалеть. В такие моменты я вижу лишь красоту, правильность происходящего. Чувствую только это сладкое, удовлетворённое гудение в душе. Я не могу превратить это во что-то уродливое, не тогда, когда Люсьен растрёпанный, удовлетворённый сонно прижимается ко мне, пока я вытираю его и разминаю перенапряжённые мышцы. Пока шепчу ему нежные комплименты, половину которых даже сам едва разбираю. Закончив, прижимаю его к себе.

— Я люблю тебя, — бормочет он.

Разрываясь изнутри, я вздыхаю, впитывая ощущение его близости.

Как это вообще может быть неправильным? Нам всё равно суждено быть вместе.

Здесь, в глубокой тайной темноте, я больше не могу лгать. Ни себе, ни тем более ему. Собрав всю свою смелость, я шепчу слова, которые держал взаперти годами:

— Я тоже тебя люблю.

…Но Люсьен уже спит.