Страница 32 из 72
Юлий все еще был непозволительно близко, и, когда она повернулась, его тихий смех пощекотал ее губы. Тем временем спектакль подошел к своему завершению. Агата, увидев, что зрители в партере один за другим встают во время аплодисментов, повторила за ними. Когда занавес закрылся, она повернулась к выходу.
– Останьтесь. – Пальцы Юлия аккуратно легли на ее запястье. Мужчина не спешил так скоро отпускать ее руку. Мизинец как бы невзначай забрался под перчатку, остановился ровно в том месте, где бился пульс, прижался к коже и вслушался в ускоряющийся сердечный ритм. При всей выдержке и воспитанности жадность и давно забытая ребяческая избалованность вновь брали над Юлием верх и заставляли вести себя с этой девушкой так, как он бы не посмел, будь хоть немного сильнее его воля. Юлий давно не искал свободы и всю жизнь бежал вовсе не от мгновений душевной близости. Он был в бегах от себя и теперь страшился видеть в бархатной раме ее ресниц свое жалкое отражение.
Агата замерла. Вместе с ее силами из зала утекали зрители. За кулисами еще были слышны разговоры актеров, а потом послышались и голоса работников сцены. Отныне люстры светили лишь для них. Все это время ее пугало даже не столько сближение с Юлием, сколько то спокойствие, что охватывало ее подле него до злополучного вечера в доме Рацев. Агата давно для себя уяснила, что чувства могут обернуться бедой, когда находишься в зависимости от мужчины, но Юлий ее не неволил. Та близость, что установилась между ними, что была недопустима для нее в отношении других мужчин в силу своей скрытой угрозы, стала возможна, потому что она это позволила, ни разу не осадив его по-настоящему. И сейчас она не уходила не потому, что его хватка была по-купечески крепка, а лишь оттого, что такое прикосновение было нисколько не противно.
– Чего вы ожидаете, Юлий? Это конец.
– Вы так и не сказали, что больше не злитесь на меня. С моей стороны было некультурно не поприветствовать вас в тот день, лично спустившись из моей мастерской.
– А также других гостей…
– Какое мне дело до них? Я лишь не хочу, чтобы вы меня ненавидели. Шутите сколько угодно, насмехайтесь надо мной, только не таите молча обиду. Я не вынесу вашей холодности.
– Значит ли это, что вы желаете к себе особого отношения? Все эти встречи наедине, ваши прикосновения к моей руке. Чего вы хотите от меня на самом деле?
– Вы так ни разу и не возвратились на ипподром.
– Я вас не понимаю, Юлий. Чего вы хотите от меня?
– Вы отдаляетесь. Что бы я ни сказал и ни сделал, мой брат затащит вас в свой жестокий мир. Вы хоть знаете, как его зовут на самом деле? Иван. Он не представляется этим именем, потому что на самом деле никому не доверяет. Мой брат ждет предательства, ведь сам не раз причинял боль близким.
– Ох, Юлий, оглянитесь, весь мир – жестокий. Он весь и есть вампир. Пьет кровь, пока та не иссякнет, а слабые чахнут у него на пути. Так и что вы хотели этим сказать? – Агата словно и не слышала ничего про имя господина Раца. Ей ли с поддельным паспортом было его осуждать…
– И на эту непримиримую борьбу вы готовы угробить свою вечность? А как же книги? Театр? Музыка?
– Господин Рац, не знаю, в каких сферах вы обитаете, но здесь и сейчас… катитесь к черту.
Распахнув портьеру, она на краткое мгновение впустила свет, нимбом окруживший ее удаляющуюся тень. Его рука непроизвольно потянулась вперед, но наткнулась лишь на холодный парапет балкона.
Чего вы хотите от меня на самом деле?
Он в совершенстве владел двумя языками, но этого все еще было недостаточно, чтобы подобрать определение той степени глупости, которая сопутствовала каждому его выбору, касавшемуся обхождению с Агатой. Юлий бесконечно жалел, что вообще начал сближаться с ней вопреки множеству препятствий, которые были ему давным-давно известны. Ему и в голову прийти не могло, что она задаст вопрос так прямо и ответить ему будет нечего, потому что слова по сути своей бесполезны, а в его устах могут стать еще и опасны. Теперь это все выглядело как одна сплошная жестокая шутка, и, как бы больно ему ни было признавать, теперь оставалось всего два варианта: либо Юлий расскажет ей правду, либо оставит все надежды этим вечером.
В доме с книжным магазином никого не было. Варенька была отпущена вместе с уходом хозяйки, Осип же должен был быть вместе с Обществом. Агата поверить не могла, что вместо того, чтобы отправиться в патруль вместе с остальными, решила растратить свой вечер на неловкие объяснения с мужчиной, который все это время не оказывал ей знаки внимания, а просто рассыпался в дружеских жестах. Девушка сняла осточертевшие, натирающие до кровавых мозолей туфли, бросила их в коробку с мусором и, босая, взбежала по ледяным ступенькам, направляясь в свою комнату.
Мэрилин, до отвала накормленная еще до ее ухода, лишь на мгновение приоткрыла глаза удостовериться, кто пожаловал в ее спокойную обитель, помыла лапу в своей привычной резкой манере неожиданно напускать вид занятости и опустила пушистый белый подбородок обратно на постель. Агата даже не стала нежничать с ней, просто свалилась в чем была на пол рядом с кроватью и спрятала раскрасневшееся лицо в прохладной простыне. Она была зла и на глупую Вареньку, которая уговаривала ее разодеться в пух и прах, и на Осипа, не выбросившего письмо по ее велению, и на самого Юлия, который вел себя столь фривольно, видимо не отдавая себе никакого отчета в том, как это может выглядеть со стороны. Больше же всех Агата не могла терпеть саму себя – в этом глупом платье, с чего-то решившую в кои-то веки, что может приглянуться столь искушенному красотой и богатством мужчине. Сколько бы она ни смеялась над светскими дурочками вроде Анны Петровны, в итоге оказалось, что сама ничуть не лучше. Какой позор.
Ее глаза жмурились до красной пелены, острые, словно лезвия, ногти впивались в постельное белье, прорываясь через бархатные новые перчатки, которым теперь была уготована та же участь, что постигла туфли. Накидку Агата и вовсе забыла в театре – и почувствовала себя такой же никому не нужной, как эта вещь. От избытка чувств казалось, что ее голова в огне и все внутри черепа плавится в языках пламени. Должно быть, кровь прилила в мозг и стала причиной нестерпимых мучений. Ей нужно было остудиться, сделать что угодно, чтобы унять этот болезненный жар.