Янтарь и Лазурит

Веки сопротивлялись, отказывались разлипаться, пришлось даже потереть их. Кохаку лежала на кровати, одна ее нога находилась под одеялом, а вторая свешивалась и почти доставала до пола. Перед ней на низком стуле сидел Рури, в его руках она заметила поднос, от которого исходил запах недавно приготовленного риса.

– Я не голодна, – тут же заявила она. От мыслей о еде ее снова затошнило.

Кохаку вяло смотрела на Рури, но хотя бы не отрубалась на месте, а постепенно приходила в сознание. Он принес слабо заваренный травяной чай, чей аромат она учуяла вслед за рисом, также на блюде лежала нарезанная локва и еще какие-то фрукты.

Пусть она выросла во дворце принцессой, но так и не смогла привыкнуть к тому, что слуги все делали за нее. Каждый раз воспоминания о Тигусе давали знать о себе. В свободное от занятий время верховная лиса собирала детей и учила их готовить. Кохаку помнила улыбки родителей, когда впервые показала им неумело завернутый в водоросли рисовый треугольник. Рури и его брат Тэнран тогда еще были слишком маленькими, поэтому Кохаку и их хотела порадовать вкусной едой, приносила сладости из рисового теста и бобовой пасты. Также сэнсэй заставляла их убираться, стирать и вообще заботиться о себе. Когда Кохаку начала жить во дворце Сонгусыля, то хотела все делать сама. Она пыталась готовить для Хеджин, которую приставили к ней еще в первые дни во дворце, и для наложницы Чха, что приютила ее и растила как родную дочь. Когда одежда рвалась, Кохаку брала в руки иглу с нитью и собиралась зашить сама, пусть и не умела, только видела работу других. Но каждый раз ее лишали этого удовольствия и делали все за нее, предлагая лишь научить вышивать.

А теперь, когда Рури принес еду, на Кохаку нахлынули воспоминания.

Пусть ее по-прежнему мутило, Кохаку поглядывала на пиалу с жидкой рисовой кашей, которую Рури держал в руках, над ней поднимались облачка белого пара. И вдруг Рури зачерпнул кашу ложкой, подул и поднес к ее губам.

– Кохаку, поешь.

Она смотрела перед собой и вдыхала аромат риса, а есть не хотелось. Но под обеспокоенным взглядом друга не могла игнорировать просьбу. Кохаку осторожно положила руку на ложку, однако Рури не дал забрать и сам подвинул ближе. Щеки налились румянцем, и все же Кохаку приоткрыла рот и позволила положить рис себе на язык. Она проглотила, чувствуя, как теплая рисовая каша медленно спускалась по горлу и в любой момент норовила подняться обратно и оказаться у нее на одеяле. Но Рури был прав: даже во время болезни надо есть. Кохаку не стала сопротивляться, когда он снова зачерпнул риса и поднес к ее губам, добавив сверху небольшой кусочек локвы, а затем еще. Так молча сидела и ела, не пытаясь отобрать ложку, пока пиала не опустела.

От остальных фруктов Кохаку отказалась, а после еды улеглась и задремала.

Когда она проснулась вновь, рядом уже никто не сидел, фрукты тоже унесли. На прикроватном столике остались только кувшин с водой и небольшая чарка. Кохаку невольно улыбнулась, благодарная Рури за заботу, и покраснела от смущения. Рука скользнула в складки темно-синей одежды и нащупала два фурина, нежно погладила их.

Кохаку села на кровати и взяла кувшин. Вместо того чтобы налить воду в чарку, поднесла его к губам, запрокинула голову и выпила почти залпом, часть жидкости струйками стекала по щекам, капала на одежду и кровать. Она оставила почти пустой кувшин на столе и огляделась по сторонам в поисках обуви – сапоги стояли возле деревянной двери.

Краем глаза также заметила сломанный гохэй, лежавший у стены на сундуке, и вздохнула: Ю Сынвон решил не оставлять его в ордене монахов, а забрал с собой. Может, еще смогут починить.

Джонку окутывал мрак, рассекаемый лишь светом ярких звезд на небе. Ледяной ветер дунул Кохаку в лицо, и она вернулась в комнату, забрала меховую накидку, которую так удачно подарили монахи, укуталась и вышла обратно. В окружении волн, посреди океана, погода все больше походила на приближающуюся зиму. Зато Кохаку уже не так сильно укачивало, она спокойно ходила по палубе и не грозилась упасть без сознания, перед глазами больше не плыло. Кохаку вдохнула полной грудью и закашлялась: холодный ветер никуда не делся. Сейчас было не лучшее время, чтобы стоять у борта и наблюдать за волнами, выискивать в них рыбу и других живых существ, поэтому она решила подышать свежим воздухом и вернуться в каюту, как вдруг краем глаза заметила свет, проглядывавший из щели не до конца закрытой двери. Там находилась кухня и хранились припасы.

Кохаку сунула свой любопытный нос внутрь. Тяньинь – монах, разбиравшийся в картах, – сидел за длинным деревянным столом, заваленным кипой бумаг. Он держал в руках неизвестный Кохаку инструмент и водил им по листу. Возле него стоял одинокий фонарь, освещавший лишь стол, другие же части помещения оставались во тьме.

– Тяньинь, чего не спишь? – Ее голос разорвал тишину и заставил монаха вздрогнуть от неожиданности.

– Принц… то есть нуним, как вы себя чувствуете?

– Чувствую себя живой! – с радостной улыбкой заявила она и гордо подняла голову. Вместе с силами и хорошим самочувствием к ней вернулось и настроение.

– Это замечательно. Вы не голодны, приготовить что-нибудь?

Хотя Кохаку и не умела готовить (почти ничего из детства уже не помнила), после утренней каши… или дневной – как давно к ней приходил Рури, сколько она проспала? – в любом случае проголодаться еще не успела, а монаха не хотела отвлекать от работы. Лучше пусть быстрее заканчивает и идет спать.

– Нет, все в порядке, а что ты делаешь?

– Сверяюсь с курсом.

Кохаку не поняла ни слова. Словно любопытный ребенок, заставший старших за интересным делом, она присела рядом на свободный стул, положила руки на не тронутые Тяньинем бумаги на столе и опустила на них свой подбородок. Некоторое время молча наблюдала, как из-под инструмента Тяньиня возникали линии и круги, но довольно быстро заскучала. Кохаку вытянула руку и ткнула пальцем в первое попавшееся место:

– А это что?

– Тигуса, куда мы и направляемся.

На бумаге ее дом выглядел совсем крошечным пятном.

– А это?

Теперь Кохаку указывала на смутно знакомый символ.

– Обозначение востока, – пояснил Тяньинь и потер глаза; когда монах отвел руку, на лице остались черные пятна. Прямо как Чинхён.

Понятнее все равно не стало.

– И сколько еще плыть до Тигусы?