Страница 26 из 105
— Свитер? — строго спросила Анна Алексеевна. И, убедившись, что свитер на нем, добавила, как бы оправдываясь: — Сквозняки! — На секунду прижалась к нему. — Иди! — И, глядя вслед сыну, прошептала с гордостью: — А Виктор Сергеевич этого бы не сделал!
Бродов на третьем этаже. Врач подаёт ему халат.
— Больная?
— Подготовлена.
Он идёт по широкому коридору.
Стоящие сотрудники расступаются перед ним.
Ещё десяток быстрых шагов, и Бродов у дверей помещения, где будет происходить операция.
— А почему такая суета? Вы что? — обратился он к человеку, стоящему спиной к нему у двери операционной. Человек обернулся.
— Виктор?! Ты?
— Тебе нужен ассистент… — говорит Воронин.
— Но…
— Боишься, что Николай Ильич опять назовёт меня мальчишкой?
Секунду Бродов пристально смотрит на Воронина и говорит только одно слово:
— Добро!
Он оглядывается вокруг. Тут уже много людей. Взволнованно следят за ним сотрудники. Взгляд его пробегает по лицам Анны Алексеевны, Яши и встречается со взглядом Метелёва.
— В атаку!
И Бродов резко толкает массивную дверь.
Снова окоп. Капитан пехоты смотрит на часы.
— Атака через пять минут! — говорит он стоящему рядом офицеру.
В траншее шли последние приготовления к атаке. Солдаты надевали каски, проверяли оружие. Близился рассвет. Но опередив первые лучи солнца, из маленького домика на холме одна за другой взвились три ракеты. И не успел угаснуть в небе след последней, как обрушился на противника огонь батареи Метелёва. Пушки били в направлении, указанном ракетами.
Навстречу первым лучам солнца цепи пошли в наступление.
— Молчит, гадина! — радостно кричит капитан пехоты. — Молодцы, артиллеристы!
…А цепи уже прошли домик. Стало тихо.
Негромко зазвучала песня:
Метелёв докурил папиросу, выбрался из траншеи и подошёл к невысокому холмику. Там, на каменной плите, были высечены три фамилии:
«Григорий Бандура, Нина Павловская, Василий Бродов»… 6 мая 1944 года. Смертью храбрых…»
А над плитой прозвучали последние строчки фронтовой песни:
И вдруг Метелёв услыхал:
— Костя!
— Костя!
— Костя-я-я!
Он вздрогнул, обернулся и в первых лучах солнца увидел тот же домик на холме и тех, кто звал его, юношей и девушку. Но нет, они звали кого-то другого из своих, его тёзку.
Метелёв зашагал наверх.
Маленький домик звенел молодыми голосами. Возле домика плескались у рукомойника полуголые парни. И возились у котла над костром девушки — весёлые обитатели турбазы.
Когда Метелёв приблизился, юноши обернулись к нему и девушки подняли головы.
— Вам кого, товарищ?
— Никого. Просто пришёл на огонек. Скажите, — обратился он к парням, — нет ли среди вас Василия?
— Конечно, есть! Эй, профессор!
Из окошка выглянул паренёк в очках.
— Зачем «профессор»? — обиделся он. — Что у меня имени нет, что ли?
— А Гриць среди вас есть?
— Такого нет. Зато имеются два Петра. И оба великие!
Всех представляла курносая белобрысая девчонка. Метелёв повернулся к ней.
— А вы… вы должны быть Ниной?
— Точно. Как вы отгадали?
— Случайно.
Когда Метелёв спускался с холма, вслед ему раздался звонкий голос:
— Товарищ! Товарищ!
Он обернулся и увидел белобрысую.
— Я тоже могу угадать. Вас зовут Костей, Константином! Правда?
Она стояла, тоненькая, улыбающаяся, озарённая весёлым утренним солнцем.
— До свидания! — сказал он с улыбкой.
Она весело помахала рукой:
— Счастливого пути!