Страница 38 из 60
— До этого не дошло. Вовремя отступился, ума хватило. И, знаешь, мне это понравилось! Ну, что можно без реверансов и комплиментов всяких. Ново! Свежо! Обычно-то как? Подозрения гнетут: или девочке просто развлечься хочется, или она на тебя серьезные виды имеет. В смысле, подрезать крылья, окольцевать и доить, доить.
— Не слышал, чтобы птиц доили, — хмыкнул я. — Но торт «Птичье молоко» уважаю.
— И я люблю, — сказал Полуяров. — Короче, с Милой можно было запросто, как с мужиком. Только без мата. Она этого не терпит.
— Морщится?
— На место ставит. Она это умеет.
— А что еще она умеет?
— На яхте — все. Потому я и позвал ее с нами. Тут еще какое дело. Она — человек свободной профессии.
— Какой?
— Что-то там с дизайном. Фриланс. Знаешь, что это такое?
— Свободный художник?
— Не обязательно художник, но обязательно свободный. Может работать, а может под парусами через Атлантику идти.
— Зачем ей это нужно?
— А тебе зачем?
— Будто не знаешь.
— Знаю. Себя испытать хочешь, ну, и мечта, опять же. У меня — яхта, и у Чистого свой интерес есть. А про Шелестову не скажу, потому что человек закрытый. Может, просто нравится ей это — море, яхты, паруса. И тогда ты ей душа родная.
— Мне новая родня ни к чему, — отрезал я. — Своей хватает.
Разговор этот проходил в нашем любимом кафе на Покровке. Мы с Федором встретились, чтобы прояснить кое-какие моменты предстоящего путешествия. Я уже договорился на работе, и меня со скрипом, но отпустили. Федор и Чистый тоже были готовы, как пионеры, хотя Костя без конца сетовал, что без его недремлющего ока подчиненные совсем распустятся. Мы с Федором эти жалобы пропускали мимо ушей. Все равно поедет-поплывет, хочется ему этого или неохота, так чего страдать попусту? Что касается Козлова, то он со службой разобрался на раз-два. Когда Петя попросил отпуск за свой счет, ему в ответ пригрозили увольнением. Но Козлов не прогнулся и сказал коротко и не кротко: «Увольняйте». После этого уже в Департаменте природопользования репу зачесали. С одной стороны, есть принципы, равенство масс перед начальством, а с другой, может, и не стоит упираться рогом, подписать заявление, и пусть Козлов едет себе на здоровье, все-таки в свободное от своих чудачеств время он о-го-го какой специалист. И заявление было подписано.
— А у Козлова какой интерес? — спросил я.
Федор напустил на себя загадочный вид:
— Погоди — узнаешь. У него такой интерес, всем интересам интерес. Но сказать, что и как, извини, не могу. Связан честным словом.
— Ах ты, какие тонкости, — ухмыльнулся я. — Пещеры Лехт-вейса. Тайны Мадридского двора. Приключения желтого чемоданчика.
Полуяров рассмеялся:
— Ты не поверишь, Андрюх, но у Шелестовой чемодан желтый.
Так и оказалось. Желтый! Только не чемодан — куда на яхте с чемоданом? — а кофр, и довольно объемистый.
В чем Федька был прав, так это в оценке внешних данных единственной женщины в нашем экипаже. Да, все в наличии: ноги, грудь, фигура. И на высоком качественном уровне. А вот лицо подкачало. На мой вкус, черты крупноваты. Знаю, кому-то именно это и нравится. Мне же так что-нибудь поаккуратнее, поизящнее, чтобы не нос — носик, не щеки — щечки. И еще: не люблю блондинок. А Шелестова была блондинкой, причем натуральной.
— Здравствуйте. Андрей.
— Здравствуйте. Людмила... Можно Мила.
— Очень приятно. Вам помочь?
Я протянул руку к желтому кофру, но Шелестова меня остановила:
— Спасибо, не стоит, я сама.
Так и дальше было. «Я сама». С эдакой холодной отстраненностью. Держа дистанцию. И в Доминикане, и потом.
Никаких поблажек себе Шелестова не требовала. Напротив, без какой-либо демонстрации подчеркивала свое равенство всегда и во всем — от камбуза до работы на шкотах[4]. И до поры ей удавалось сохранять status quo. Возможно, ей удалось бы сберечь его до самой Касабланки, если бы не шторм.
Низкий поклон Полуярову и Козлову! Всех сбили с панталыку. Даже я, что уж скрывать, поддался. Золота захотелось пиратского, кровь взыграла! Ну, и вмазались в самую сердцевину шторма, как сапогом в коровью лепешку, вместо того чтобы придерживаться первоначального курса и краешком, краешком...
Океан спутал Шелестовой карты. Поначалу она крепилась, но средиземноморский опыт вскоре показал свое убожество. Водяные валы без устали громоздились один на другой, чтобы затем с ревом обрушиться вниз. Палубу «Золушки» захлестывало. Зарифленные паруса мы заменили на штормовые, но потом спустили и их, выбросив за борт плавучий якорь. Яхту развернуло носом к волне, качка уменьшилась, но болтало все равно нещадно. Сначала в каюту ретировался Козлов, чуть погодя вслед за ним отправилась Мила — зеленая, как лягушка, но на принцессу совсем не похожая.
Потом наступила ночь.
Шла Мила уверенно. Да и то, дорожка-то знакома. Хотя утром мы направились к «Золушке» из другой стартовой точки — левее, и туда же вернулись. Но десять метров туда, двадцать метров сюда роли не играют. Что там погано и неровно, что тут скользко. Нет, не нравится мне остров Селваженш, пусть он даже и Гранди.
Вдруг Шелестова вскрикнула, взмахнула руками и повалилась вперед.
У меня половчее вышло — я на ногах удержался, присел только, а она по шейку окунулась. Но я не злорадствовал, нет, я даже спросил участливо, когда Шелестова добрела до «Золушки»:
— Не расшиблась? — и руку протянул, чтобы помочь забраться на борт.
Шелестова, неблагодарная, глянула свирепо и руку мою проигнорировала. Прошипела зло:
— Накидали банок...
— А у меня хорошая новость, — объявил я. — Федор здесь. — Где?
— Спит. Тяжелым алкогольным сном.
— Гад!
Смотри-ка, а Шелестова, оказывается, способна на сильные эмоции не только в присутствии мертвецов.
— Там, в каюте, черт-те что творится, — сказал я. — Помимо Полуярова. Полезешь или тебе что-нибудь принести?
— Полезу, — вполне в своем репертуаре проговорила Мила.
Для меня это уже не представляло сложности, и я, как муха по стене, спустился в каюту. Для Шелестовой же это стало проблемой, но она справилась, хотя и без какого бы то ни было изящества.
Полуяров спал себе и похрапывал. Гневный взгляд Милы его нисколько не потревожил.
Так, теперь будем морить червяка.