Страница 51 из 63
В самом центре залы на троне из слоновой кости восседал Жан Орлеанский. На нем была пурпурная тога, а на голове — высокая остроконечная шапка синего бархата, усыпанная серебряными звездами; в правой руке он сжимал длинный двурогий жезл — символ своего колдовского могущества. В общем, смотрелся он весьма внушительно, ничего не скажешь.
Итак, я продолжал изображать испуг и восхищение. Сам же тем временем лихорадочно обшаривал помещение взглядом, стараясь определить источник власти Мастера Теней над призраками. И я его таки обнаружил! Прямо на каменных плитах пола была вырезана заключенная в окружность Звезда Магов — Пентаграмма[12]. В народе ее еще называют «ведьминой ногой». Поверхность Пентаграммы густо покрывали Слова Силы, множество мистических знаков и странных символов; некоторые из них были неизвестны даже мне. При этом трон Жана Орлеанского находился аккурат в самой середке Пентаграммы. Так вот в чем дело, догадался я! Конечно же, именно Звезда давала ему власть над призрачным миром. А круг служил защитой от населявших тот мир и вызванных им оттуда существ.
Полностью насладившись моим растерянным видом и беспомощным состоянием, Мастер Теней стукнул рогатым посохом об пол и насмешливо спросил:
— Что? Страшно тебе?
— Есть немного, — соврал я, чтобы потянуть еще время.
— То-то! — хохотнул тамплиер. — Сам виноват: сидел бы себе в Палермо и не искал приключений на свою голову. А теперь что ж? Теперь мне придется тебя того... — И он выразительно провел ребром ладони по горлу. — Не обижайся — ничего личного... А как ты думал? При моей профессии иначе нельзя: стоит одного колдуна пощадить — глядь! — за ним следом уже целая толпа чернокнижников поспешает...
Пока Жан Орлеанский таким образом разглагольствовал, я не тратил зря времени, а готовился к решающей атаке. Чтоб ты знал, я всегда ношу при себе склянку чернил. Только не простых, а самых что ни на есть лучших, из дубовых орешков. В тот раз пузырек с чернилами тоже был со мной — припрятан в левом рукаве. Я незаметно вытряхнул его на ладонь и откупорил. Поддела было сделано. Теперь я принялся подбирать подходящее заклинание.
А старый тамплиер между тем болтал без умолка. Ха! Его словно прорвало! Меня это, впрочем, нисколько не удивляло, ведь я самолично о том позаботился: еще по пути сюда я скатал в пальцах шарик из хлебного мякиша; и вот, только меня завели в залу, щелкнул этим шариком прямо в самоуверенного колдуна. Клейкий комочек прилепился к одной из его сандалий, но он ничего не заметил.
Понял теперь, Ал, почему Жан трещал без остановки? Что? Не понял? Ах, да — я же не сказал: в тот хлебный шарик я закатал заклятие «словесного поноса». Вот оно-то и подействовало на Мастера Теней.
—...ничего не попишешь: дура лекс, сед лекс[13], — продолжал бахвалиться Жан Орлеанский. При этом он не скупился на уничижительные эпитеты. — Это по-латыни. Впрочем, ты, небось, латынь-то не разумеешь? И-эх, деревня! Свинота необразованная! Тебе бы коз пасти в своей Каледонии[14]. А ты вздумал тягаться — и с кем?! — со мною, чародеем в пятом поколении! На кого лепешку крошишь, дурилка пергаментная?!
Ну, довольно, решил я, долее оттягивать магический выпад смысла нет. Да и терпение мое иссякло — видно, переборщил я с поносным заклятием. Поэтому, приготовив склянку с дубовыми чернилами, принялся негромко наговаривать Слова Силы:
Ра и Птаха[15] имена
Призываю!
Потайные письмена
Повторяю!
Дабы мой чернильный меч
Пентаграмму смог иссечь,
И заставил бы пропасть
Над иллюзиями власть.
— Что? Чего ты там бормочешь, деревенщина?! — с беспокойством воскликнул Жан.
Но было уже поздно — с последними словами заклятия я быстро выхватил из рукава склянку и плеснул густой чернильной струей прямо на магический круг и Пентаграмму. Широкая иссиня-черная полоса перечеркнула защитную окружность и нарушила целостность Звезды.
Мастер Теней так и замер с открытым ртом, в ужасе уставившись на испорченную Пентаграмму. А в следующий миг свирепый многоголосый рев потряс своды залы и заметался, забился сотнями гудливых отголосков по бесчисленным дворцовым галереям — призраки тамплиеров вышли из повиновения! Потрясая оружием, они со всех сторон устремились на своего недавнего повелителя.
Очнувшийся наконец Жан Орлеанский, шустро спрыгнул с костяного трона и, упав на колени, в отчаянии попытался стереть проклятые чернила полами своей пурпурной тоги. Бесполезно — пятно только еще сильнее размазывалось по поверхности Пентаграммы. А взбесившиеся иллюзии, визжа и воя, уже окружали Жана.
Тогда он вскочил с пола и закричал, широко расставив в стороны руки: «Еыннелсымссеб! Янем етьватсо! Чорп! Чорп!» Абракадабра какая-то, подумал я, даже рифмы нет. И решил было, что на старика еще действует мое давешнее заклятие «словесного поноса». Однако едва он произнес эти бессмысленные, на мой слух, слова, как мощный порыв ветра — почти ураган — сорвался с его ладоней и ринулся навстречу взбунтовавшимся призракам.
Колдовской смерч со свистом налетел на рыцарей, ударил и принялся срывать с них — с одного за другим — призрачную плоть, точно луковую шелуху. Я глазом моргнуть не успел, как сначала от них остались одни скелеты, а потом и кости осыпались, будто сухой песок. Тысяча чертей! Такого я не ожидал: заклятие оказалось настолько мощным, что призрачных крестоносцев буквально развеяло по ветру! Только что они с воплями бежали к Жану, и вот — фьюить! — истаяли, словно их и не было! Пустые доспехи, мечи и копья так и посыпались дождем на каменные плиты пола, наполняя помещение звоном и грохотом.
Ситуация складывалась явно ничейная: никто из нас — ни я, ни Мастер Теней, — пока не смогли одержать вверх над противником. Жан Орлеанский подобрал свой посох и медленно повернулся ко мне. От недавнего его легкомыслия не осталось и следа. Глаза тамплиера налились кровью и горели такой мрачной яростью, что я стал опасаться, не вспыхнут ли под его взглядом мои одежды.
— Вижу, я недооценил тебя, Микеле Скотто[16], — произнес Мастер Теней, — ты и впрямь сильный чародей. Но все равно — моих секретов ты не получишь!
Жан направил на меня рогатый жезл и принялся размеренным речитативом и замогильным голосом декламировать:
Агарат! Махалат! Наама!
И богиня Геката[17] сама,