Страница 8 из 64
— Страшно, — согласилась я. — Но идти надо. Мама отпустит тебя, только если ты сам отпустишь её. Она должна жить дальше. И ты должен… отдохнуть.
Он смотрел на меня, и в его глазах медленно угасал детский страх, сменяясь бесконечной, всепонимающей печалью. Он вырос за эти мгновения. Из испуганного ребёнка — в душу, осознавшую свою суть.
— Передай ей… что я люблю её. И что я не боюсь.
— Передам, — солгала я. Я никогда не увижу его мать. Но это была нужная ложь.
Он кивнул, встал и сделал шаг вперёд, ко мне. Потом обнял — лёгкое, прохладное дуновение. И шагнул мимо, в туман. Его силуэт растворился, стал частью безмолвия.
Нить в моей руке (которой на самом деле не было) оборвалась с тихим звенящим звуком, похожим на звон стекла. И на мгновение в тумане вспыхнул крошечный, тёплый огонёк — и погас.
Я стояла, чувствуя странную пустоту. Не горечь. Не триумф. Пустоту выполненного долга.
Когда я вернулась в избушку, Кощей всё так же стоял у стола.
— Первый — самый трудный. Ты не проявила ложной жалости. Это хорошо. Жалость здесь рвёт нити и плодит призраков.
— А что будет с ним? — спросила я, садясь за прялку. Руки сами потянулись к следующей нити на клубке.
— Он перейдёт. Забудет. Станет частью покоя. А его боль… останется здесь. С тобой. Она будет греть избушку в самые лютые морозы. Это твоя плата. И твоё топливо.
Я посмотрела на свои руки. Они не дрожали. Внутри была все та же ледяная пустота. Но в самой её глубине теперь тлела крошечная искра — не тепла, а знания. Я сделала то, что должна была. Я была полезна.
— Сколько их ещё? — я кивнула на клубок, где нитей казалось бесчисленное множество.
Кощей медленно повернул капюшон в мою сторону. Синие огни мерцали.
— Всегда будет ещё одна нить. Пока есть жизнь — есть и смерть. Пока есть любовь — есть и потеря. Твоя служба не кончится никогда. Но сегодня — достаточно. Учись нести тяжесть по частям. Иначе согнёшься под ней в первый же день вечности.
Он растворился, оставив меня одну с прялкой, клубком и тихим гулом безмолвия за стенами избушки.
Я провела рукой по следующей нити. Холод, отчаяние, женский шёпот: «Верни его…»
Я вздохнула. И начала распутывать.
Так прошёл мой первый день в должности. Я не стала Бабой-Ягой в один миг. Я ею становилась с каждой распутанной нитью.
С каждой чужой болью, которую принимала в себя. И с каждым шагом вглубь тумана, который всё больше становился моим домом.
Глава 8: Шепот в листве
Служба стала ритуалом. Рассвет — прялка. Туман — тропа. Чужая боль — мой хлеб.
Я научилась различать нити по привкусу. Детский страх был горьковатым, как полынь. Тоска влюблённых — приторно-сладкой, вызывающей тошноту. Ярость и обида обжигали, как крапива. Я брала их, распутывала, вела души к порогу — и возвращалась. Пустеющая, но спокойная.
Кощей появлялся редко. Он наблюдал, но не вмешивался. Его молчаливое присутствие стало таким же естественным, как скрип избушки на ветру.
Но однажды нить оказалась иной. Она была не тонкой и звонкой, а толстой, жилистой, колючей от застывшей ненависти. И тянулась она не от недавно умершего, а из глубины — из того места в тумане, где блуждали те, кто застрял давно. Очень давно.
Я потянула за неё — и едва не выронила веретено. В голову ворвался не поток образов, а сплошной, рваный крик. Мужской голос, полный ярости и несправедливости:
«Они отняли всё! Землю! Дом! Жену! Убил бы! Убил!»
Это была не печаль. Это была неупокоенная злоба, кристаллизовавшаяся за десятилетия в нечто твёрдое и опасное.
— Этот — сложный, — предупредил голос Кощея, откуда-то сверху. Он наблюдал. — Его душа отравлена обидой. Она отвергает переход. Она хочет мстить. Но мстить уже некому — все его обидчики давно здесь, в Нави, и уже обрели покой.
— Что мне делать? — мысленно спросила я, всё ещё удерживая колючую нить. Она пыталась впиться в мои пальцы, заразить меня своей желчью.
— Покажи ему бессмысленность. Его тюрьма — он сам. Если не сможешь — придётся… отсечь. Такой дух может заразить другие, более слабые. Стать блуждающим огоньком, что заводит живых в трясину.
Я вошла в туман. На этот раз тропа вилась не над бездной, а меж каких-то чёрных, искривлённых подобий деревьев — теней от скрюченных душ. И в центре этой мрачной рощи стоял он.
Не полупрозрачный призрак, а плотная, тёмная фигура. Мужик в рваной одежде давно минувших времён. Лицо его было искажено вечной гримасой ярости. Он бил кулаками по невидимой преграде, и от каждого удара по туману расходились чёрные трещины.
— Кто пришёл? Новый стражник? — он зарычал, обернувшись. Его глаза были пустыми ямами, полными червей злобы. — Иди прочь! Я никуда не пойду! Пока не получу своё!
— Твоего уже нет, — сказала я, останавливаясь на безопасном расстоянии. Его ненависть была почти осязаемой, она царапала кожу. — Нет ни земли, ни дома. Нет даже тех, кого ты ненавидишь. Только ты и твоя злость.
— Врут! — он бросился ко мне, но невидимая сила, исходившая от моей собственной, ледяной уверенности, остановила его в шаге. — Они всё забрали! Они должны ответить!
— Они ответили. Они умерли. Они давно перешли. А ты застрял. Добровольно.
Я сделала шаг вперёд, неся в себе не жалость, а равнодушие вселенной. Я показала ему то, что видела сквозь нить. Не его боль, а… пустоту. Годы, столетия, протекавшие в Яви мимо. Его деревня, давно заросшая лесом. Потомки его обидчиков, не помнящие его имени. Мир, который жил, любил, страдал и умирал без него. Полную, абсолютную незначительность его обиды в потоке времени.
Он завыл. Не от боли, а от осознания. Его ярость, которая была единственным, что у него осталось, оказалась бессмысленной. Не на что было её изливать. Не для кого было гореть.
— Нет… нет, не может быть… — он упал на колени, и его тёмная фигура начала терять очертания, расплываясь. — Тогда зачем… зачем я всё это держал?
— А теперь ты можешь отпустить, — сказала я. В голосе моём не было сочувствия. Была констатация. — Или продолжить биться головой о стену собственной злобы. Выбор, как всегда, за тобой.
Он поднял на меня лицо. Ярость в глазах потухла, сменившись бесконечной, всепоглощающей усталостью. Столетней усталостью.
— Я… устал, — прошептал он. — Просто устал.
Он закрыл глаза. И его фигура, вся эта сгущённая тьма, медленно рассыпалась, как труха. Не ушла вглубь тумана, а растворилась в нём, став частью безразличного покоя Нави. Никакого прощения, никакого озарения. Просто — конец.