Бездарный учитель

Оказавшись в четырех стенах, да еще и под крышей, мне стало намного легче. Все, что происходило всего пару минут назад, вдруг показалось надуманным и каким-то нереальным. Словно кошмарные метания по лесу мне приснились, а сейчас я проснулся. Начавшийся за окном дождь всего лишь усиливал внутренний уют бытовки. Кажется, сработали предохранители сознания, заставляя по-детски не верить в то, что может повредить рассудок.

Как бы то ни было, мне удалось расслабиться. Повезло, что ветер дул в тыльную часть вагончика и не пришлось закрывать чем-то окно, чтобы не залило. Похолодало, так что я быстро достал свитер и надел его под ветровку. Зацепившийся за буржуйку взгляд вызвал непреодолимое желание погреться у живого огня. Даже горестно вздохнул, печалясь, что не додумался прихватить из леса пару сухих палок, которые сейчас безнадежно намокнут. Но затем, осмотревшись, увидел в углу за дверью ранее не замеченную мною стопку коротких и толстых веток, небрежно обрубленных топором. Похоже, люди все же здесь иногда ночевали. Вот и ответ на вопрос, почему никто не стащил отсюда буржуйку на металлолом.

Дрова были более чем сухие. Можно даже сказать, слегка трухлявыми, но это только в плюс. Воспользовавшись зажигалкой, немного помучавшись, я все же сумел разжечь огонь. Набросал в топку обрубков и с блаженным вздохом протянул руки к набирающему силы огню. Печь была сработана грамотно, и внутрь бытовки дым практически не попадал. Мелочь, а приятно.

Еще бы прилечь да подремать, и вообще было бы чудесно. Туристический каремат я с собой взять не догадался надеялся, что переночую в деревне. Хорошо, хоть прихватил его младшего брата — огрызок, который гламурные туристы и собиратели грибов таскают на пятой точке, чтобы в любой момент можно было посидеть даже на сырых пеньках. Усевшись на этот лоскуток, я облокотился на стену и принялся медитировать на огонь, бликующий через полуприкрытую дверцу буржуйки. Думать о том, что делать дальше совершенно не хотелось. С чисто с детской непосредственностью я решил, что спрятался в домике, причем в прямом смысле этого слова, и можно отгородиться не только от внешнего мира, но и от неприятных перспектив. Вот закончится дождь, тогда и подумаю. Правда, скорее всего, придется здесь же и ночевать. Вряд ли удастся дойти до вечера. От перспектив возвращения на тропу в лесу пробила дрожь и хотелось одного — просто смотреть на огонь.

Правда, кроме напуганного сознания имелся еще и желудок, которому на все эти страсти совершенно наплевать. А что? Помирать прямо сейчас не собираемся? Так почему бы не пожрать? Это я так перевел на русский урчание моего организма.

Вот насчет приготовления пищи в походных условиях у меня все было в порядке. Даже имелась горелка под сухой спирт, а тут такая шикарная печь, что любо-дорого. Пластиковая бутылка с водой в философском плане точно была наполовину пустая и скоро опустеет еще больше.

Вода в металлической кружке закипела довольно быстро, и я запарил в ней лапшу быстрого приготовления. Казалось бы, она должна была приестся уже давно, ведь мать готовить не очень любила, и полуфабрикаты, причем собственного приготовления, я ел чаще, чем домашнюю пищу, но, поди ж ты, вот люблю эту дрянь и ничего поделать с собой не могу.

Пустые пакетики от лапши и специй автоматически скомкал и отбросил в сторону, мельком подумав, что приберу завтра, а может, и так оставлю — более замусоренным это помещение вряд ли станет. И тут кошмар вернулся. Причем, если в лесу все можно было списать на мнительность, подстегнутую резкой сменой погоды, то сейчас пошла совсем уж запредельная мистика, прям в натуральном виде.

Огонь буржуйки вдруг погас. Вот так сразу и без малейших спецэффектов в виде искр, задымленности или чего-то похожего. Словно кто-то дунул на свечку и вагончик погрузился в еще более густой полумрак. Затем зашуршало справа, и едва я успел повернуть голову в сторону шума, как мне в лицо прилетел ворох мусора, включая то, что я сам туда бросил. А затем в голову полетела сорвавшаяся с буржуйки кружка с дозревающей в горячей воде лапшой. К счастью, мне достались лишь пара капель кипятка, попавшие на щеку и шею. И не потому, что я лихо увернулся, просто тот, кто метнул кружку, тупо промахнулся.

Я шарахнулся в угол и забился туда, пытаясь прикрыть голову руками. Это была последняя капля. По-моему, моя крыша чуток сдвинулась, а может, и не чуток. В этой полуэмбриональной позе я и просидел не менее десяти минут, ожидая еще больших кошмаров, но устроенный непонятно кем переполох закончился так же внезапно, как и начался. Увы, огонь в буржуйке погас окончательно. Несмотря на полдень, рассмотреть все закоулки вагончика было трудно, и тени в углах сильно напрягали. Я сидел в сумраке, пытаясь прийти в себя, и дышал, как говорится, через раз, боясь нарушить это хрупкое равновесие. Казалось, что, как только пошевелюсь, начнется еще какая-то чертовщина. Бежать мне было некуда, и не только потому, что снаружи шел дождь, просто лес меня пугал еще больше. Я никогда не считал себя смельчаком, но даже не думал, что буду вести себя вот так — подобно изнеженной истеричке из голливудского ужастика.

С другой стороны, хотел бы я посмотреть на своих знакомых, кичащихся показной отвагой, окажись они в подобной ситуации. Тишина, нарушаемая перестуком капель по крыше вагончика, постепенно теряла свою напряженность. Я опустил руки, потому что держать их над головой было неудобно. Затем оперся затылком на стену вагончика.

Еще с полчаса просидел в такой позе. Очень хотелось встать и попробовать все-таки что-нибудь съесть, но сил уже не оставалось. Постепенно нервное перенапряжение дало о себе знать, и сознание, решив, что с него хватит, уплыло то ли в сон, то ли в какое-то странное оцепенение.