Страница 7 из 9
Варя забирается ко мне на колени, и я прижимаю её к себе, утыкаюсь носом в макушку, где смешались запахи детского шампуня и ванили. Поверх её волос я успеваю поймать, как отец и Василиса переглядываются — словно между ними только что сошлась какая-то цифра.
Боже, у меня, кажется, развивается паранойя! Может, мне и правда пора отдохнуть…
— Конечно, я не против, — голос выходит ровным, хотя внутри всё стянуто в тугой узел. — Дети заслужили море.
За столом поднимается радостный гвалт. Саша выдыхает и откидывается на спинку стула с видом человека, только что сдавшего трудный экзамен. Отец чуть заметно кивает ему — так кивают подчинённому, справившемуся с поручением. Но я не получала даже такого от него ни разу за всю жизнь. В очередной раз в грудине как будто протыкают тонкой иглой от обиды, но я привычно давлю все ощущения.
На мгновение проскакивает мысль схватить Василису за волосы и вытащить из-за стола, дать ей пощечину и выгнать вместе с Сашей из дома. Но что подумают дети? Что их мама - истеричка?
Нет, так нельзя. Не хочу втягивать детей в разборки между взрослыми.
Поэтому продолжаю сидеть за столом и ковырять еду, хотя аппетита нет.
Увиливаю от провожания гостей под предлогом купания Вари, а потом долго укладываю детей спать. Ложусь опять в гостиной и долго не могу заснуть.
Поездка на море через пять дней, за которые мне нужно подготовить и настроить все для проекта Селиверстова. А значит, к адвокату я смогу попасть только в конце июня.
Открываю переписку с адвокатом и долго смотрю на завтрашнюю встречу. Палец замирает над экраном.
«Прошу прощения, вынуждена перенести. Семейные обстоятельства. Свяжусь после двадцатого», — печатаю и жму «отправить» раньше, чем успеваю передумать.
Только ради детей и только до конца отпуска. Повторяю это про себя, как заклинание, и почти верю.
А в том, что сегодня за одним столом муж, сестра и отец радовались чему-то своему, не оставив в этой радости места для меня, я обязательно разберусь — дайте только вернуться с моря.
Глава 7
До отъезда я живу так, как, кажется, не жила никогда. Сплю по четыре часа, а всё остальное время держу телефон у уха и правлю документы, в которых от усталости буквы начинают расползаться по строчкам.
Селиверстов выкатывает последнее условие, за ним ещё одно, и каждое я разбираю по косточкам вместе с юристами. К вечеру третьего дня договор отшлифован до блеска, согласован со всеми сторонами и ждёт одной только подписи.
Есть в этом какая-то злая ирония: я довожу до ума сделку, которая держит меня крепче любых цепей. И делаю это безупречно, потому что иначе попросту не умею.
Море встречает нас слепящим светом и запахом соли, от которого у детей мгновенно загораются глаза.
Номер достаётся нам огромный, с балконом прямо над заливом. Я выхожу туда, опираюсь о нагретые солнцем перила и впускаю в себя этот простор, в котором так легко притвориться, будто всё хорошо.
Саша уверенно идет на победителя премии “Отец и муж года”. Он сам мажет детям плечи кремом, бегает к ларьку за мороженым и холодной водой. Вечером приносит мне запотевший бокал белого вина, устраивается рядом на шезлонге и долго мечтает вслух, как осенью свозит нас ещё и в горы.
Я наблюдаю за ним с непонятным холодком под рёбрами. Каждый его жест выверен до миллиметра, и улыбка адресована не столько мне, сколько всем вокруг, кто может её заметить. В груди тревожно ноет, а оторвать взгляд от мужа я всё равно не в силах — ищу и не нахожу трещину в этом безупречном фасаде.
Дети в эти дни по-настоящему счастливы. Варя загорела до медового оттенка и каждое утро тормошит меня, чтобы скорее бежать к воде, а Никита научился нырять с бортика и требует, чтобы я непременно следила за каждым его прыжком. Я хлопаю в ладоши и кричу, что всё вижу, а под этой радостью ворочается глухая вина — тем больнее придётся детям потом, когда привычный мир треснет пополам.
— Какая же у вас чудесная семья, золотко, — восторженно объявляет мне пожилая дама в огромной шляпе, любуясь, как Саша выносит из воды на руках хохочущую Варю. — Сразу видно, что муж вас бережёт. Держитесь за такого, нынче подобное днём с огнём не сыскать.
Я благодарю её и натягиваю на лицо ту самую улыбку, что отрабатывала годами перед зеркалом. Определенно, по Саше плачет театр.
Или все же он и вправду оступился?..
Ночью, когда дети наконец засыпают, а мы сидим на балконе на диванчике, Саша вдруг притягивает меня к себе. Его ладонь скользит по моему бедру привычным, заученным за годы движением, и в прежней жизни я растаяла бы от одного этого прикосновения.
Сейчас тело реагирует раньше, чем мозг. Я вскакиваю и ухожу в номер. Не зажигая в ванной свет, хватаюсь за края раковины и пережидаю, пока уймётся колотящееся сердце. С зеркала на меня смотрит женщина, которая ещё месяц назад сама ловила прикосновения этого мужчины, а теперь шарахается от них, будто от чужого. Кожа на бедре до сих пор горит там, где прошлась его рука, и от этого жжения хочется содрать с себя всё разом.
Я прижимаю мокрые пальцы к губам, чтобы не выпустить наружу ни звука, — плакать при нём не стану ни за что. Несколько долгих минут стою так, вцепившись в холодный фаянс, пока дыхание не выравнивается, а отражение снова не делается похожим на ту Светлану, которой положено держать лицо при любых обстоятельствах.
Слава богу у нас в спальне две кровати. Спать под одним одеялом с мужем я не готова.
— Я всё понимаю, Светик, — шепчет Саша, устраиваясь на своей постели. — Подожду, сколько потребуется. Заслужу твоё прощение, даже если уйдёт на это целый год.
Он почти сразу засыпает, ровно и спокойно дыша, а я лежу с открытыми глазами и слушаю, как за окном тяжело ворочается море. Внутри шевелится предательская мыслишка, что муж, быть может, и впрямь изменился. Я гоню её прочь, а она упрямо возвращается, цепкая и настырная.
А следом подкатывает то, в чём стыдно сознаться даже самой себе: я скучаю. Тоскую не по этому, спящему рядом так безмятежно, будто ничего и не случилось, а по тому Саше, которого, похоже, никогда и не существовало. И эта тоска по выдуманному человеку ранит больнее любой измены.
Наутро предупреждаю Сашу, что хочу «пробежаться по магазинам», оставляю на него детей и ухожу в город одна. Он все еще в образе идеального мужа, поэтому не возражает.
На узкой улочке, сбегающей к набережной, кто-то окликает меня по имени, я оборачиваюсь и попадаю прямо в распахнутые объятия Марины.