Страница 3 из 6
Потом был выпускной. Я получила диплом с отличием, и профессор Вершинский, мой научный руководитель, отвел меня в сторону.
– Оля, я хочу предложить вам аспирантуру, – сказал он серьезно. – У вас исключительный талант. Через несколько лет вы могли бы выступать на лучших сценах мира.
Аспирантура. Мечта всей моей жизни. Путь к большой сцене, к славе, к тому, чтобы моя музыка звучала в лучших концертных залах планеты.
Но в тот же вечер я узнала, что беременна.
– Оленька, – Антон держал меня за руки, и его глаза светились от счастья. – Это же замечательно! Наш малыш!
– А как же аспирантура? – спросила я слабым голосом.
– Аспирантура подождет, – он поцеловал меня в лоб. – Семья важнее карьеры. Ты же сама всегда говорила об этом. А музыка... ну что музыка? Ты всегда сможешь играть дома. Для нас, для детей.
Для вас. Не для себя, не для души, не для того, чтобы дарить людям красоту. Для вас.
И я согласилась. Потому что любила его больше жизни. Потому что хотела сделать его счастливым. Потому что думала, что любовь – это жертва.
Какой же я была наивной дурочкой.
Свадьба была скромной, но красивой. Я в белом платье, которое шила мама, он в костюме, купленном в ломбарде. Мы танцевали под "Лунную сонату", которую играл приглашенный пианист, и Антон шептал мне на ухо:
– Моя волшебница. Моя единственная.
Моя единственная. Те же слова, что сегодня были написаны на карточке для другой женщины. Слова, которые после я никогда от него не слышала.
Память безжалостно прокручивала дальше. Рождение Максима. Я, уставшая, с кругами под глазами, качаю орущего младенца, а Антон приходит с работы и ворчит:
– Опять не убрано? Оля, ну нельзя же так запускать дом!
Потом – Катя. Вторая беременность, которая окончательно убила мою фигуру. Я толстела, обрастала бытом, забывала, как звучит мое имя без приставки "мама".
Рояль – свадебный подарок Антона – постепенно покрывался пылью. Сначала я играла по вечерам, когда дети засыпали. Потом – только по выходным. Потом – только в праздники. А потом... потом я перестала играть совсем.
– Оля, может, продадим рояль? – предложил Антон как-то за завтраком. – Места много занимает, а толку никакого.
Толку никакого. От моей мечты, от моего таланта, от того, что когда-то делало меня особенной.
– Нет, – сказала я тогда. – Не продадим.
И он отстал. На время.
А потом были годы. Бесконечные, серые, одинаковые годы. Школа, дом, дети, готовка, уборка, стирка. Антон все больше времени проводил на работе, все реже смотрел на меня как на женщину, все чаще воспринимал как удобную домработницу.
Когда я последний раз чувствовала себя красивой? Когда он последний раз говорил мне комплименты? Когда мы последний раз занимались любовью не из супружеского долга, а от страсти?
Я не помнила.
И вот теперь...
Теперь сидела на полу в прихожей собственного дома и понимала, что все эти годы были ложью. Он не любил меня. Может быть, когда-то любил ту двадцатичетырехлетнюю Олю с консерватории, но не меня настоящую. Не сорокашестилетнюю учительницу литературы весом под сто десять килограммов.
Слезы лились и лились, а в голове крутилась одна мысль: "За что? За что я заслужила это предательство?"
Я отдала ему лучшие годы жизни. Родила ему детей. Отказалась от карьеры ради его комфорта. Стала удобной, тихой, незаметной. Именно такой, какой он хотел меня видеть.
А он... он нашел себе молодую любовницу и говорит, что "впервые за много лет чувствует себя живым".
Значит, все эти годы рядом со мной он был мертвым? Значит, я была для него саваном, а не женой?
Боль пронзила грудь так остро, что я согнулась пополам. Это была не просто душевная боль – она отдавалась в каждой клеточке тела, ломала кости, выворачивала внутренности наизнанку.
"Любовь – это когда тебе больно, но ты все равно не можешь остановиться", – прочитала я когда-то в книге. Тогда это казалось красивой метафорой. Теперь я знала, что это жестокая правда.
Потому что даже сейчас, даже после всего услышанного, в глубине души теплилась надежда, что он передумает. Что вернется, упадет на колени и скажет: "Прости меня, Оля. Это была ошибка. Ты – моя единственная."
И я, дура несчастная, простила бы его. Потому что любовь – это не только счастье. Это еще и самое изощренное издевательство над собственным достоинством.
Телефон завибрировал в руке. Сообщение от неизвестного номера:
"Это Алиса. Нам нужно поговорить."
Мир снова качнулся. Она... она хочет поговорить со мной? Любовница моего мужа хочет встретиться с женой?
Руки тряслись, когда я набирала ответ:
"Приезжай."
Пусть приезжает. Пусть посмотрит мне в глаза и скажет, почему решила разрушить мою семью. Пусть объяснет, что такого особенного в моем муже, ради чего стоило превратить в руины жизнь трех человек.
А может быть, она просто хочет добить меня окончательно.
Что ж. Посмотрим, кто из нас окажется сильнее.
Глава 3
От лица Оли
Звонок в дверь прозвучал как похоронный колокол. Я знала, что это она. Кровь в венах превратилась в ледяную жижу, а сердце билось так бешено, что казалось – вот-вот выпрыгнет из груди и разобьется о стену.
"Успокойся, Оля. Это просто женщина. Просто молодая стерва, которая разрушила твою семью. Ничего особенного."
Я медленно поднялась с пола, разглядывая себя в зеркале прихожей. Боже, на что я была похожа! Опухшие от слез глаза, растрепанные волосы, мятое домашнее платье, которое безжалостно подчеркивало каждый лишний килограмм. А она... она наверняка выглядела безупречно.
Звонок повторился. Настойчивее. Властнее.
– Иду! – крикнула я, и мой голос дрогнул предательски.
Рука дрожала, когда я поворачивала ключ в замке. "Только не показывай слабость. Что бы она ни сказала – не показывай, как тебе больно."
Дверь открылась.
И я увидела ее.
Господи всемогущий.
Алиса была... совершенной. Нет, это слабо сказано. Она была воплощением всех мужских фантазий. Высокая, стройная, с длинными ногами и осиной талией. Даже беременность только добавляла ей женственности – небольшой округлый животик выглядел трогательно и сексуально одновременно. Волосы цвета спелой пшеницы ниспадали волнами на плечи, а лицо... это лицо могло украшать обложки глянцевых журналов.
Но хуже всего были ее глаза. Серо-голубые, холодные как арктический лед, они смотрели на меня с таким презрением, что захотелось провалиться сквозь землю.