Страница 6 из 12
Я подошла к кровати — большой, с резными дубовыми столбиками и балдахином из плотного тёмно-синего бархата, который слегка колыхался от сквозняка. Одеяло было уже отвёрнуто, подушки взбиты, и на наволочках, белых, с тонкой вышивкой по краю, играли последние отсветы камина. Я забралась под одеяло, устроилась на прохладных простынях — они пахли лавандой, которую Элиза кладёт в шкаф между бельём, — и вытянула ноги. Угли в камине ещё тлели, отбрасывая на потолок слабые отсветы. За окном было тихо — ни дождя, ни ветра. Только тишина.
Я лежала на спине, глядя в потолок, и чувствовала, как тело расслабляется, как уходит дневная усталость — из плеч, из спины, из рук, которые весь день держали то перо, то чашку, то край стола. Мысли текли медленно, без напряжения. Я подумала о завтрашнем дне — надо будет проверить, как выполнили распоряжения Джека, заглянуть в кладовые, посмотреть, достаточно ли полыни положили к свёкле, может быть, съездить в деревню, если погода позволит. Потом мысли стали расплываться, терять очертания. Я повернулась на бок, подтянула одеяло к подбородку и закрыла глаза.
Камин тихо потрескивал. Где-то далеко, в ночи, ухнула сова — протяжно, печально и в то же время уютно, как будто сама ночь подавала голос. Я вздохнула, улыбнулась чему-то неведомому и медленно, спокойно погрузилась в сон.
Глава 5
Я проснулась от мягкого света, пробивавшегося сквозь щель в тяжёлых шторах — серого, рассеянного, без солнца, но всё же света, который говорил, что ночь кончилась. Камин давно погас, и в комнате стояла та особая утренняя прохлада, когда воздух кажется свежим и чуть влажным, словно за ночь кто-то проветрил весь замок. Я лежала несколько минут, не открывая глаз, слушая тишину. Она была другой, чем вечером, — не обнимающей, а бодрящей, наполненной далёкими звуками: где-то внизу гремели ведрами, кто-то прошёл по коридору, и половицы тихо скрипнули под осторожными шагами. Потом потянулась под одеялом, чувствуя, как тело нехотя просыпается, как каждая мышца недовольно тянется после сна, и села на кровати, опустив босые ноги на прохладный пол. Пол был гладким, чуть холодным, и это прикосновение окончательно прогнало остатки сна.
За окном было серо, но не мрачно — просто осеннее утро, без солнца, но и без дождя. Небо висело низко, ровное, как серое сукно, и старый клён за окном стоял почти голый — последние листья облетели за ночь и теперь лежали мокрыми тёмными пятнами на земле. Я взглянула на часы, стоявшие на каминной полке, и поняла, что проспала дольше обычного. Почти девять. Ну и пусть. Вчерашний день был долгим, и я заслужила лишний час. Я даже позволила себе ещё минуту посидеть неподвижно, глядя на серое окно и чувствуя, как в груди разливается спокойствие — не сонное, а ясное, собранное, готовое к новому дню.
Я протянула руку к колокольчику на прикроватном столике — маленькому, серебряному, с ручкой в виде цветка — и позвонила. Звон был тонкий, но отчётливый, и я знала, что внизу его услышат. Через пару минут за дверью послышались шаги — лёгкие, быстрые, — и вошла Элиза, уже одетая, с аккуратно убранными под чепец волосами, с кувшином горячей воды в руках. От кувшина поднимался лёгкий пар, и по комнате поплыл запах розовой воды, которую она всегда добавляла.
— Доброе утро, госпожа, — сказала она, ставя кувшин на умывальник и чуть улыбаясь. — Как спалось?
— Хорошо, Элиза. Спасибо. Вели приготовить ванну.
— Уже готово, госпожа. Я распорядилась ещё на рассвете, вода как раз нагрелась. Пойдёмте, я помогу вам.
Я кивнула, поднялась и накинула на плечи тёплый халат — плотный, из тёмно-бордовой шерсти, с вышитыми по вороту виноградными лозами. В нём было тепло и уютно, и я, шлёпая мягкими туфлями по каменному полу, вышла в коридор вслед за служанкой. Коридор был ещё полон утренних теней, но в дальнем конце уже горели свечи, и их свет дрожал на стенах, отражаясь в тёмных стеклах витражей.
Ванная комната находилась в конце коридора, за поворотом, в небольшом помещении, которое когда-то, вероятно, было чуланом, но при прежней хозяйке — той, что жила здесь до меня, — было переделано в ванную. В центре комнаты стояла большая деревянная бадья, выдолбленная из цельного ствола дуба. Она была высокая, с толстыми стенками, потемневшими от времени и влаги, и по краю шла медная оковка, чтобы дерево не трескалось. Бадья была наполнена горячей водой, от которой поднимался пар, и в воздухе висел густой запах трав — розмарина, лаванды и чего-то ещё, терпкого и свежего. Рядом на табурете лежали сложенные льняные полотенца, кусок мыла с запахом мёда и ковш.
Элиза помогла мне снять халат и ночную рубашку, и я осторожно ступила в бадью. Вода была горячей — почти на грани терпимого, — и я зашипела сквозь зубы, опускаясь медленно, по сантиметру. Но уже через минуту жар стал приятным, обволакивающим, и я откинулась на деревянную спинку, прикрыв глаза. Элиза тем временем взяла ковш и принялась поливать мне плечи и спину, не торопясь, размеренно. Вода стекала по коже, смывая остатки сна.
Она намылила мягкую губку и провела по моей спине, потом по плечам, по рукам. Мыло пахло мёдом и воском, и пена была густая, кремовая. Я подняла руки, давая ей промыть подмышки, потом наклонила голову, и Элиза осторожно намочила мои волосы, стараясь не залить лицо. Она намылила их тем же мылом, и я почувствовала, как её пальцы массируют кожу головы — медленно, круговыми движениями, с нажимом, который был приятен до мурашек. Я почти задремала, находясь по плечи в горячей воде, но Элиза мягко потянула меня за плечо:
— Госпожа, давайте ополоснёмся, а то вода остынет.
Я кивнула и, держась за борта бадьи, поднялась. Элиза окатила меня из ковша — сначала спину, потом грудь, потом волосы, — и вода потекла ручьями, смывая пену. Я вышла из бадьи на деревянный настил, и служанка тут же укутала меня в большое льняное полотенце, растёрла досуха, промокнула волосы. Другое полотенце она накинула мне на плечи, чтобы я не замёрзла, и надела на меня халат.