Страница 11 из 12
Я знала, что это значит. Герцог — влиятельный сосед, владелец обширных земель к северу от моих, и он не первый раз намекал на то, что «было бы отрадно породниться». Его сыновья были вежливы, образованны, недурны собой — старший даже казался умным, — но я не видела в этих визитах ничего, кроме светской обязанности. Мне было хорошо одной, и я не собиралась менять это на что-то другое. Я вообще не думала об этом. Просто не думала — и всё. В этом теле, в этой жизни, я впервые в жизни чувствовала себя целой, и мысль о том, чтобы разделить эту целостность с кем-то, вызывала у меня не трепет, а тихое отторжение. Может быть, когда-нибудь. Но не сейчас.
— Проводите их в большую гостиную, — сказала я дворецкому, и голос мой прозвучал ровно, без раздражения — я не позволяла себе раздражаться из-за того, что не могла изменить. — Я сейчас подойду. Распорядитесь насчёт чая и закусок.
Он кивнул и удалился. Я поднялась на второй этаж, чтобы поправить платье и волосы — не ради них, а ради себя. Быстро прошла в свою комнату, умыла руки, оправила тёмно-зелёное платье, проверила, на месте ли пучок, не выбилась ли какая-нибудь прядь. В зеркале на меня смотрела спокойная женщина с синими глазами и безмятежным лицом. Я не собиралась никого очаровывать. Я собиралась быть вежливой хозяйкой.
Большая гостиная, в отличие от моей любимой маленькой, была просторной и официальной. Высокие потолки с лепниной — гирлянды из гипсовых листьев и розеток, — тяжёлые шторы из тёмно-бордового бархата, несколько кресел и диванов, расставленных вокруг большого камина, где всегда горел огонь, даже в тёплые дни. Здесь принимали гостей. Здесь я принимала герцога. Я всегда чувствовала себя в этой комнате немного не на своём месте — она была слишком большой, слишком парадной, слишком чужой, — но я научилась носить её, как носят дорогое, но неудобное платье.
Когда я вошла, они уже были там. Герцог Нортон горт Партосан — крупный мужчина лет шестидесяти, с седой гривой, громким голосом и манерами человека, привыкшего заполнять собой любое пространство, — стоял у камина. Увидев меня, он расплылся в улыбке и шагнул навстречу, и я почувствовала, как его взгляд скользнул по мне — быстро, оценивающе, привычно.
— Найра Виктория! Как я рад вас видеть! Вы сегодня просто очаровательны, как, впрочем, и всегда.
Он взял мою руку и склонился над ней, задержав чуть дольше, чем требовал этикет. Его ладонь была тёплой и сухой, а губы, коснувшиеся кожи, — чуть шершавыми. Я вежливо улыбнулась и кивнула, мягко, но решительно высвободив руку.
— Ваша светлость, добро пожаловать. Рада вас видеть. И ваших сыновей, — я повернулась к двум мужчинам, стоявшим чуть поодаль, у окна.
Старший, Эдвард, был похож на отца — крупный, светловолосый, с правильными чертами и уверенным взглядом, в котором читалось спокойное сознание собственной значимости. Он поклонился с достоинством, ровно, как человек, которого с детства учили кланяться красиво. Младший, Ричард, был темнее и стройнее, с более мягкими чертами лица и застенчивой улыбкой, которая то появлялась, то исчезала, словно он не был уверен, уместна ли она здесь. Он поклонился чуть поспешнее, чем брат, и на мгновение встретился со мной взглядом — в его глазах мелькнуло что-то похожее на смущение.
— Найра Виктория, — сказал Эдвард, и голос у него был глубокий, ровный, — для нас честь быть принятыми в вашем доме.
— Благодарю, — ответила я. — Прошу, присаживайтесь. Сейчас подадут чай.
Мы расселись: герцог в кресле у камина, его сыновья на диване, я — напротив, в своём кресле. Служанка внесла поднос с чаем — фарфоровым, с золотой каймой, — маленькими пирожными с кремом и песочным печеньем с корицей. Я разлила чай сама — так было принято, и это давало мне возможность занять руки и не смотреть постоянно на гостей.
— Как ваши дела, найра? — начал герцог, отхлебнув чаю и чуть поморщившись — видимо, напиток показался ему недостаточно крепким. — Как урожай? Я слышал, у вас отличная пшеница в этом году.
— Благодарю, ваша светлость, неплохо. Джек — мой управляющий — говорит, что мы собрали больше, чем в прошлом году. Зима, надеюсь, пройдёт спокойно.
— Прекрасно, прекрасно. А как ваши мастерские? Говорят, у вас работают художницы? Бесприданницы из хороших семей?
— Да, шесть девушек. Они пишут портреты и пейзажи на заказ. Работы хорошие, есть спрос.
Герцог кивнул с одобрением, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение — или на расчёт. Я не стала разбираться.
— Вы удивительная женщина, найра. Управляетесь с поместьем, с мастерскими, со всем хозяйством — и всё одна. Без мужа, без опоры. Это достойно восхищения.
Он сказал это с особым нажимом на последние слова, и я почувствовала, как в воздухе повис намёк — тяжёлый, как запах духов, которыми он был надушен. Я сделала глоток чая — он был крепким, с лёгкой горчинкой, — и ответила ровно:
— У меня есть прекрасные помощники, ваша светлость. Джек, найра Эста, слуги. Я не одна.
— О, конечно, конечно, — герцог чуть подался вперёд, и его кресло скрипнуло под тяжестью. — Но всё же, госпожа, женщине в вашем положении нужна надёжная опора. Мужчина, который разделит с ней заботы. Мой старший сын, Эдвард, — он указал на сына, и в его голосе послышалась гордость, — прекрасный управляющий. У него имение в двух днях пути отсюда, и он мог бы…
— Отец, — тихо сказал Эдвард, и в его голосе послышалось смущение — не наигранное, а настоящее, от которого у него чуть порозовели уши. — Не смущай найру Викторию.
— Я не смущаю, я говорю дело, — герцог добродушно хохотнул, и смех его прокатился по гостиной, отразившись от высоких потолков. — Найра Виктория, вы ведь понимаете, что я имею в виду? Мы бы могли породниться. Эдвард — человек серьёзный, надёжный, хозяйственный. Или Ричард, если вы предпочитаете более молодого. Он, правда, мечтатель, но добрый и честный.
Ричард покраснел — густо, до корней волос, — и уставился в чашку, словно надеялся в ней утонуть. Эдвард сохранял невозмутимость, но я видела, что и ему неловко: он сидел прямо, как на приёме, и не смотрел ни на отца, ни на меня.
Я поставила чашку на столик — тихо, без стука, — и посмотрела на герцога с вежливым, но ничего не выражающим лицом. Я чувствовала, как внутри поднимается что-то похожее на усталость. Не злость, не раздражение — просто усталость. Третий раз за два месяца. Один и тот же разговор, одни и те же слова, одни и те же намёки.