Айнгеру

— Лежи, лежи, — и поставил рядом с кроватью стул. Заметив, что сын чуть ли не подпрыгивал от волнения, махнул рукой: — Хорошо, сиди. Тебе удобно? — увидев утвердительный кивок, опустил глаза, рассматривая свои руки.

Даниэлю, конечно, не лежалось. Происходило что-то необычное, и он пытался понять, что именно.

— Завтра ты станешь взрослым, Даниэль, — голос стал медленным, глубоким. Отец помолчал, словно ему было очень тяжело говорить. — Я действительно не знаю, правильно ли поступаю. Надеюсь на милость а-Шема… — еще одна долгая пауза. — Прежде чем я скажу то, что собираюсь, хочу, чтобы ты знал: ты всегда был моим любимым сыном. Даже несмотря на то, что у меня есть еще и Натаниэль. Ты Божий дар, и мы с мамой очень тебя любим. Помни об этом, что бы ни случилось.

Боясь нарушить тишину зимней ночи даже шорохом, Даниэль сжался в комок.

— Дело в том… — теперь отец смотрел ему в глаза, — что по крови ты не мой сын, — наконец произнес он самое мучительное. Подождал, а потом уточнил. — Понимаешь?

Даниэль не понимает. И отец рассказывает о страшной потере во время поездки к другу в гости. Потере, которая закончилась обретением.

Какое-то время они молчат. Мальчик, вдруг оставшийся без имени, осмысливает услышанное и неожиданно чувствует облегчение. Всё не так страшно! Он отбрасывает одеяло, прыгает на пол и крепко обнимает отца. Тот плачет, прижимая его к себе.

— Ты тоскуешь по нему? — тихо спрашивает мальчик.

— Нет! — горячо восклицает отец. — Правда, нет, Даниэль. Ты мой сын. О таком, как ты, можно только мечтать. Сначала ты спас маму. Потом меня.

— Маму — когда она пришла в себя в подвале и согласилась уехать домой? — спросил мальчик, вновь обретший имя. Отец кивнул. — А тебя?

— Разве не помнишь, как пришел ко мне в больницу?

Даниэлю было тогда лет шесть. Он помнил, что приходил, но больше ничего, и отец, видя его непонимающий взгляд, продолжил рассказ, поглаживая волосы сына и неотрывно глядя ему в глаза.

— Мне проводили последние обследования перед операцией. Ты, конечно, подробностей не знал. Рак селезенки нашли неожиданно. Шансов на исцеление не давали... Ты пришел сам, — отец прикоснулся губами к его лбу. — Я так удивился. Открывается дверь примерно часов в двенадцать. Заходишь ты, обнимаешь меня как сейчас, — глаза отца наполняются слезами. — Если честно, подумал, что ты попрощаться со мной пришел. Положил голову сюда, — отец показал на бок, — и сидел так долго. Я боялся пошевелиться, боялся тебя оттолкнуть. Потом ты сел на кровать, а я позвонил маме. Она была в панике: гуляла с вами тремя в парке, на мгновение отвернулась — ты исчез. Она боялась сказать мне, что потеряла тебя. Позвонила подруге, оставила с ней малышей, а сама искала тебя по городу. Ты же и раньше частенько уходил в другие дворы, довольно далеко от дома. Помнишь?

Даниэль кивнул. Он помнил это очень хорошо даже сейчас. Мог сидеть в песочнице у ног мамы, и вдруг словно волна его подхватывала: поднимался и шел, иногда довольно далеко. И мама никогда не могла поймать этот момент, чтобы удержать. Иногда находила его за три улицы от их квартиры, иногда он сам возвращался.

— А потом оказалось, — завершил отец, — что все анализы у меня в норме. Врачи стали делать повторное обследование: не мог же я вылечиться за один день? Но больше никакой онкологии никогда у меня не находили. А помнишь, как мама в больницу собиралась, когда ждала Рахель? — Даниэль снова кивнул. — Когда она ждала Натаниэля, ты маленький был, поэтому наверняка тоже забыл, что тогда сделал. Но там было то же, что и Рахелью. Ты подошел, положил ладошку ей на живот, и у мамы прошли боли. С братиком она все-таки полежала недельку в больнице, а с сестренкой даже и не пошла. Уже точно знала: теперь всё будет хорошо. Думаю, без твоего вмешательства брата и сестры бы тоже не было.

Он опять прижал Даниэля к сердцу и предложил:

— Ты садись в кровать, чтобы тебе удобно было. А то мне много еще рассказывать. Я почему сегодня пришел? Мне кажется, ты должен быть готов ко всему, что произойдет. Ты же помнишь, когда проводится обряд бар-мицвы?

— В тринадцать лет и один день, — уверенно заявил Даниэль.

— Верно. Поэтому завтра он будет у тебя. Но на самом деле, мне кажется, что тебе не тринадцать, а только одиннадцать. Когда ты пришел к нам, ты выглядел младше, чем первый Даниэль, — он помолчал, будто обдумывая что-то. — Потом ты вытянулся и как будто нагнал его и по росту, и по уму. Но, судя по тому, что зубы у тебя начали меняться в третьем классе, а не в первом, тебе сейчас все-таки одиннадцать. Но, ты же понимаешь, что я никому не могу сказать об этом? — он пытливо всматривался в сына в темноте. — Если скажу, тебя могут отобрать, а я этого не хочу. А ты?

—Нет, пап! — немедленно воскликнул он.

И отец улыбнулся.

— Поэтому для всех ты мой первый сын, а ему в этом году исполнилось бы тринадцать лет. Я надеюсь, Адонай простит мне этот обман. Но из-за этого тебе придется столкнуться и с другими неприятностями тоже раньше, чем положено, — он вздохнул и пригладил бороду. — Мы живем на Каторге…

И отец рассказал о мире, который оказался еще более удивительным, чем Даниэль предполагал. Мире, где множество других существ выглядят как люди, одеваются как люди, говорят как люди, но всё же не являются людьми. Всех, кто окружал Даниэля, можно было разделить на две группы: на тех, кто знает о Каторге, и тех, кто не знает. Те, кто знает, делились на каторжан, ссыльнопоселенцев, нелегалов и вольнонаемных. Последние могли работать в системе, то есть принадлежать к сотрудникам полиции, следящим за каторжанами, или найти себе работу вне системы.

Сложнее всего было магам. Если они не хотели работать в системе, как Исаак Адлер, за ними всю жизнь присматривали, опасаясь, что они неправильно будут использовать свои способности. Теперь для всех стало очевидным, что Даниэль — тоже маг. А значит, завтра он познакомится с одним из тех, кто будет за ним наблюдать. С такими, как Тадеуш Хайнрихович, лучше не ссориться, не провоцировать их и вообще всячески демонстрировать лояльность. Они могут создать огромные проблемы.

— Дядя Тадеуш? — изумленно переспросил Даниэль. — Это значит, что Леся тоже…

— Конечно, — улыбнулся отец. — Я думал, ты уже догадался.

— Папа! — от избытка чувств, он снова прыгнул к отцу и чуть не задушил его в объятиях.

Все-таки сегодня был лучший день в его жизни.

Правда, назавтра ему уже не казалось всё таким радужным.