Ничья земля

Не для того, чтобы рассказать шестнадцатилетней девчонке, что она моя будущая жена. После такого меня в лучшем случае сочтут сумасшедшим. Да и права решать за неё у меня не было. В этой жизни всё могло сложиться иначе. Но я хотел успеть встретиться с ней тогда, когда она станет взрослой. Познакомиться заново. Добиться её внимания без рассказов о будущем, без давления и без уверенности, что всё уже предрешено. Просто оказаться рядом раньше, чем жизнь разведёт нас в разные стороны, и постараться снова заслужить её любовь.

А потом жить нормально. Не так, чтобы она месяцами ждала меня из неизвестной командировки и вздрагивала при каждом звонке в дверь. Не так, чтобы гадала, вернусь ли я вообще, а если вернусь, то на своих ногах или меня вынесут из самолёта. Не так, чтобы каждый раз привыкала к человеку, который после очередной войны становился немного другим.

Я хотел дом, детей, обычную работу. Хотел спорить из-за рассады на даче, ремонта, разбросанных вещей и того, куда поехать летом. Хотел проблемы, которые можно решить разговором, а не автоматом.

На этот раз я слишком хорошо понимал цену такой жизни. То наваждение, что охватило меня на курсах, когда я вдруг снова решил, что армия для меня, прошло внезапно, как прозрение. Решение пришло спокойно, без красивых клятв. После Таджикистана я увольняюсь.

Не подаю очередной рапорт и не жду, пока его положат под сукно. Увольняюсь всеми правдами и неправдами. По здоровью, по семейным обстоятельствам, через прокуратуру, комиссию, суд — как угодно. Если потребуется, подключу адвоката, найду врачей, подниму старые ранения, потребую новую ВВК. У меня прострелена грудь, несколько контузий, да и других следов войны на теле хватает. Для нормального человека этого достаточно, чтобы признать меня ограниченно годным. Если для армии недостаточно, значит, придётся сделать так, чтобы стало достаточно.

При необходимости обращусь выше Орлова и Михайлова. Напишу в прокуратуру, Министерство обороны, депутатам. Пусть бумаги ходят по кабинетам и всем портят настроение. Пусть объясняют, на каком основании человека, подавшего рапорт по состоянию здоровья, снова отправляют на войну.

Просто исчезнуть я не мог. Пока за мной числились закрытые операции, допуски и слишком много государственных тайн, побег только ухудшил бы положение. Меня найдут. А если не найдут сразу, станут давить на близких. Значит, уходить нужно законно. Или хотя бы настолько законно, чтобы никто не захотел разбираться.

— О чём задумался? — спросил Рахмонов.

— Об увольнении.

Он повернул голову.

— Сейчас?

— После командировки.

— Ты серьёзно?

— Вполне.

— У тебя звание, должность, Москва за спиной. Многие за это всю жизнь держатся.

— Вот пусть им и отдадут.

Рахмонов снова посмотрел на дорогу.

— Не отпустят.

— Знаю.

— Тогда зачем думать?

— Чтобы придумать, как заставить.

Он усмехнулся.

— Если придумаешь, расскажи. Здесь половина офицеров воспользуется.

— Расскажу. За отдельную плату.

— Какую?

— Проставишься.

— Если уволят, я неделю буду тебя поить и кормить.

— Договорились.

Разговор закончился. Рахмонов, скорее всего, решил, что я просто устал после задания. Возможно подумал, что я завтра сам буду думать иначе. Он не знал, что решение уже принято.

Впереди показался ещё один блокпост. На этот раз возле него стояли пограничники. Форма советская, на фуражках зелёные околыши. Увидев нашу колонну, они только проверили номера машин, переданные им с аэродрома, и пропустили нас без вопросов и осмотра.

Дальше дорога пошла вдоль границы. Поток беженцев постепенно редел. Большинство сворачивало к другим переходам или оставалось в приграничных посёлках. Несколько семей сидели прямо на обочине. Пограничники пытались объяснить им, что здесь пройти нельзя, но люди всё равно ждали.

До нашего перехода добрались уже под вечер. Пост представлял собой несколько кирпичных зданий, шлагбаум и площадку, огороженную колючей проволокой. Возле дороги стоял БТР. Пулемётчик сидел на броне и курил. Командир поста, капитан-пограничник, вышел навстречу с листком бумаги.

— Группа Серёгина?

— Она.

— Долго вы.

— Дорога загружена.

Он посмотрел на ЗИЛ.

— Оружие?

— Боеприпасы и имущество.

— С аэродрома предупредили. Осматривать не будем. Отметку о пересечении тоже не ставим.

— У нас и ставить некуда. Документов нет.

— Тем более.

Пока поднимали шлагбаум, я оглянулся. За нами оставалась дорога. По ней всё ещё шли люди. Несколько женщин, старик, трое детей. Каждый нёс то, что смог унести из дома. Возможно, утром у них ещё был дом, хозяйство, соседи и планы на ближайшие годы. К вечеру осталось несколько сумок.

Шлагбаум поднялся. Рахмонов тронул машину с места. Никакой настоящей границы я не увидел. Та же дорога, те же поля и горы вдали. Только через несколько сотен метров появился второй пост, уже узбекский. Нас ждали. Проверили машины, пересчитали людей и связались с Чирчиком. Самохин развернул радиостанцию прямо возле здания заставы.

— База, я Серый. Границу пересекли. Группа в полном составе. Потерь нет.

Ответил Гуревич:

— Серый, принял. Следуйте в часть. По прибытии технику на стоянку, личному составу отдых. Доклад завтра в девять.

— Понял.

— Серёгин.

— Я.

— Давай без сюрпризов.

— Мы уже в Узбекистане.

— С тобой это ничего не гарантирует.

Связь отключилась. До Чирчика оставалось несколько часов. Дорога здесь была спокойнее. Исчезли вооружённые посты, перестали попадаться брошенные машины. В посёлках горел свет, работали магазины, возле остановок стояли люди. После Таджикистана всё это выглядело почти неправдоподобно.

Стемнело быстро. Горы растворились в темноте. Свет фар выхватывал асфальт, дорожные знаки и деревья по обочинам. Усталость навалилась сразу, как только стало понятно, что стрелять больше не придётся. Глаза закрывались сами. Я несколько раз ловил себя на том, что перестаю следить за дорогой.

— Может поспишь? — спросил Рахмонов.

— Кто тогда будет контролировать?

— Я водитель. Мне всё равно приходится.

— Вот тебя и надо контролировать.

— Очень помогает?

— Пока никуда не врезались.

— Значит, помогает.