Страница 29 из 75
Его смех прозвучал хрипло. Пальцы запутались в моих волосах, будто искали там ответы на незаданные вопросы. Я позволила притянуть себя ближе, уткнувшись носом в воротник. Пахло дымом, слишком ярко и остро, словно мужчина только что вышел из самого пекла — он сжег все бумаги после ссоры.
— Еслитолько его , — его губы коснулись виска, пока я с трудом сдерживалась, чтобы не поддаться его игре. Слишком тепло оказалось рядом с хладнокровным чудовищем, которое изредка притворялось прирученным. — И то — до первого взгляда, сердце мое.
— Скучал? — я попыталась отстраниться, уперевшись ладонями мужчине в грудь, но он только поднял меня на руки, прижав к себе. Раньше просто закидывал на плечо, совершенно не думая обо мне и окружающих. — Без меня тут так… тихо.
— Невыносимо тихо, — поразительно искренне, негромко. Будто скажи он это в открытую, что-то могло бы измениться. — Где была?
— Почти разбогатела, — я грустно вздохнула, поглаживая мужчину по щеке и прижимаясь ближе, когда он опустил меня на край стола. — Хотела продать твою печать какому-то индюку из Казначейства. Он обещал горы золота и стать женой его сына, когда ты меня выгонишь.
Дарион неожиданно поймал мою руку, прижавшись лбом к центру ладони, и так сильно сжал пальцы на боку, что я опасливо замолчала. После недавней ссоры он явно еще не пришел в себя: тяжело дышал, во взгляде ядовито-фиолетовых еще плескался гнев. Он очень старался скрыть то, что я не должна была знать.
Ради меня?
Еще более наивный дурак, чем я.
— Зачем золото, если ты со мной? — он усмехнулся, горячим шепотом опаляя кожу предплечья, и тут же поцелуями скользя выше, к кончикам пальцев. Слишком знакомые слова. Слишком старая игра. — И это скорееты вышвырнешь меня отсюда.
Осторожно убрав руку, я потянулась к его губам. Медленно, неторопливо, чтобы он замолчал, а я окончательно убедилась в правильности своего решения. Игра была не только его — нашей. И в этот момент она показалась мне пройденнойдо самого конца . Оставалось оплатить свою часть развлечения.
Скрыться в комнате оказалось просто: мужчина достаточно успокоился, чтобы под предлогом приведения дел в порядок ненадолго меня отпустить, а вполне здравая мысль покончить хотя бы с одной проблемой грела душу с невыносимой силой. И если сам князь не соврал о том, что хоть что-то можно изменить даже при зацикленности этих знойных летних дней… Я была готова на что угодно, если оно того стоило.
Кровь стекала по ребрам горячими ручьями, смешиваясь с золотым сиянием, пробивающимся сквозь разорванную плоть. Пальцы дрожали, скользя по краям раны — липко, больно, невыносимо. Но нужно было глубже. Всего на миг, чтобы больше ничего не держало. И ничего не болело.
— Это ведь… тебя… хотят, — прошептала я себе под нос, вонзая лезвие под ребра на счет «три». Не третье три, но уверенное и нужное. Еще немного. Чуть глубже.
Найденный в княжеских покоях кинжал оказался достаточно острым, чтобы было не так больно. «Больно» вообще казалось подобием чувства. Чем-то выдуманным, далеким. И лишь немного реальным, когда сталь с тихим скрежетом уперлась в то самое желаемое.
Со стороны это наверняка выглядело жутко: кровь, хоть и не алая, но самая настоящая, испачкала постель. Я заранее позаботилась о том, чтобы не испачкать волосы, сняла платье — главный приз для Его светлости должен был быть вручен максимально торжественно.
Пальцы наткнулись на гладкую поверхность —сердце . Горячее, раскаленное. Даже не орган — шар, переполненный магией и глупыми надеждами. То самое, которое так много фейри хотели заполучить, чтобы увеличить силы, прожить вечно. То, которое люди так искали — целая возможность, чтобы не возвращаться в свой мир и стать частью нашего. Опутанное паутиной темной магии.
Большая редкость для всех, кроме фениксов, которые сами сжигают его, перерождаясь. И эта самая редкость — прямо в моих руках. Сверкающая, манящая и такая нужная князю, чтобы проверить очередную безумную теорию. Я облегченно вздохнула, бросая сердце в подушки, — выглядеть красиво показалось совершенно пустяковой задачей в сравнении с уже проделанным.
Он задержался — пришел так поздно, что я уже почти уснула, помяв шелковое платье. А ведь все должно было быть идеально — тот самый чернильно синий, крупные локоны в искуственном беспорядке. По столь важному поводу я даже стащила то самое дорогущее колье с аметистами. Ну как стащила — фактически я была хозяйкой всего этого вшивого места и мира.
— Ты… — он замер в дверях, и я нарочно потянулась, раскинувшись на постели. Взгляд скользнул по приоткрытой в глубоком вырезе груди, по ленте, едва прикрывающей бедро. Именно так, как я и хотела. — Хочешь, чтобы я тебя отсюда больше не выпустил?
— А сможешь? — я улыбнулась, приподнимаясь на локтях, позволяя тонким лямкам соскользнуть с плеч, обнажая еще больше. — Я ведь даже с подарком. — Мужчина шумно выдохнул, приближаясь, — та самая лента сиротливо упала на пол от одного его резкого рывка. — Подумала, что нужно немного… разнообразия.
Я сдвинула декоративную подушку настолько небрежно, словно это не мое сердце было там, а какая-то резная фигурка. Замерла, прикусив губу, и с трудом удержалась от того, чтобы не засмеяться. Все-таки это особый день для нас обоих — нужно было быть той самой ненастоящей, чтобы вышло красиво.
— Одетт, — очередной бессильный приказ — признание его поражения. Холодные ладони впились в запястья, прижимая их над головой. — Ты могла умереть! — губы обожгли шею, зубы задели ее изгиб, царапая до крови. — Дура! Как ты…
Ругательства таяли в поцелуях, пальцы дрожали, ощупывая ребра — искал раны, которых не было.Бедный король не знал, что не всем нужно сердце, чтобы жить. Кому-то оно было предназначено как раз для смерти. Красивой, пламенной и возрождающей. Бессмысленной с учетом того, что ничего нового не появится.
Я прикрыла глаза, чтобы не видеть его, но Дарион никуда не планировал уходить: утянул меня к себе на колени, прижимая к груди так крепко, что ребра действительно затрещали. Мое терпение тоже.
— Ты могла умереть! — снова надтреснуто, словно он забыл все слова. Я вотпочти забыла — его имя, голос, взгляд. Он прижал мою ладонь к своей груди, где под кожей билось что-то неровное, человеческое. — Это… Это же твое…