Страница 6 из 7
Первая неделя смены далась Эле тяжелее, чем она могла себе представить. Это был не просто другой мир — это был лабиринт, где за каждым поворотом ждали непредсказуемые реакции, вспышки агрессии и безразличие. На линейках стояли кое-как, на занятиях бунтовали, а на вопрос «что бы вы хотели?» — хмыкали, отвечали нарочно вызывающе или вообще игнорировали. Вечером, когда все утихали, девушка садилась на край своей кровати с толстым, тёмно-синим блокнотом в руках. Это был её дневник вожатой, на первой странице она написала: «Если я хочу, чтобы они меня услышали — я должна сначала услышать их». И начала писать, каждый вечер — по чуть-чуть, по одному, по два имени, не оценки, а только то, что замечала, чувствовала, угадывала между строк.
Лиза, 6 лет. Самая младшая в отряде, боится людей, ночами кричит и бегает по коридорам. Её привели воспитательницы на несколько дней позже, чем остальных. Вещей у нее совсем нет, собираем всем лагерем хоть что-то. Очень плохо разговаривает, очень пугается, когда кто-то совершает резкие движения, вероятно, ее часто били.
Тимур, 8 лет. Боится темноты, но не признаётся. Часто держится рядом со мной, очень вежливый. Был случай — один старший мальчик оттолкнул его, Тимур не пожаловался, просто сел в сторонке. Он пока один из немногих, кто пытается пообщаться с Лизой.Марина, 11 лет. Сильная и ответственная. Часто берёт на себя заботу о младших, однако, при этом в глазах постоянная тревога — будто боится ошибиться. Часто спрашивает у всех: «А у вас родители добрые?» Заметка: важно с ней говорить спокойно, без давления. Её нужно не учить, а поддерживать.
Артём, 13 лет. Самый колючий, всегда первый в драке. Часто провоцирует других и ведёт себя так, будто всем заранее доказывает, что лучше не сближаться. Один раз услышала, как он сказал: «Тут всё как в детдоме».
Пометка: не давить, дать пространство.
Даша, 10 лет. Смеётся громче всех, когда хочет скрыть что-то. Очень резкая с девочками, особенно с теми, кто добрый. Ни разу не говорила с родителями, но один раз спрашивала не звонили ли они мне, значит, скорее всего, не из детского дома.
Эля писала всё: интонации, жесты, как кто реагирует на прикосновения, на похвалу, на тишину. Она начала видеть за словами и поведением — боль, защиту, усталость. Перестала принимать на свой счет, когда кто-то из них не слушался, грубил и уходил в себя. Она знала: за этим стоит что-то большее, так же, потихоньку, она начала менять свой подход. С одним — молчала рядом, с другим — говорила через игру, с кем-то — рисовала, а кому-то доверяла маленькое поручение, даже если знала, что тот может не справиться. Они не становились добрее сразу, но стали наблюдать за ней.
Конфликт назревал с самого утра. Сначала — мелкая перебранка у умывальников, потом — кто-то толкнул кого-то в столовой, уронив тарелку, но настоящая вспышка произошла после обеда. Во дворе, где проходила простая игра, всё шло напряжённо. Команды ругались, никто не хотел уступать.
Артём — старший и самый жёсткий в отряде — снова спорил, отталкивал младших, резко командовал, не считаясь с другими. Маленький Никита, случайно врезался в Артёма. Тот схватил Никиту за воротник и встряхнул так, что тот упал.
— Ты слепой, что ли?! — заорал он. — Сколько раз говорил вам, не мешайтесь под ногами, мелкий урод!Никита расплакался, остальные замерли. Младшие — от страха, старшие — в напряжённом ожидании. Взрослые порой не вызывали такой тишины, какую вызвала его ярость. Эля вмешалась мгновенно.
— Поговорим. Сейчас.
— Я никуда не пойду. Он сам виноват, — крикнул Артём, прожигая вожатую яростным взглядом, но в голосе слышался срыв и неуверенность, которую пытался скрыть.
— Артём. Или ты идёшь сам — или я забираю тебя силой, но тогда позорим себя оба.
Он фыркнул, пнул камень, но пошёл. У корпуса сел на лавку с видом «мне это не надо» и скрестил руки.
— Почему ты опять сорвался? — спросила Эля спокойно.
— Потому что достали, — огрызнулся он. — Тут вечно кто-то лезет под ноги. Всё тупо. Все тупые, ты в их числе.
— Артём...
— Что, ты теперь "поговорим по душам" включила? Или мне надо расплакаться? А может ты запишешь, что я "агрессивный и нуждаюсь в коррекции поведения"? Я это уже слышал.
— Я не психолог, а вожатая. Сижу рядом, потому что ты сейчас сделал больно ребёнку, который просто хотел играть.
— Нечего ему тут делать, — зло бросил он. — Такие не выживают, их топчут.
— Здесь детский лагерь, а не зона. Здесь можно...
— Нигде нельзя! — перебил он и только тогда в голосе дрогнуло. — Нигде нельзя, всё враньё…
Он замолчал, тяжело дыша, челюсть сжата и руки в кулаки.
— С самого детства всё одно. Отец постоянно пил и бил нас, из-за него мамка и того… Меня после этого в приют отправила, а там, если ты не первый — ты ничто, понимаешь? Там не до доверия, или орёшь, или тебя нет.Он говорил, как будто долго держал всё это внутри — так, что уже не в силах молчать. Только говорил с ненавистью — не к собеседнику, а к самому себе, к жизни.
— А теперь ты здесь, где тебя никто не бьёт, — сказала Эля мягко. — Где ты можешь быть не зверьком, который защищается от хищников, а просто мальчишкой.
Он, наконец, взглянул на нее, смотрел долго, а потом встал.
— Ты всё равно уйдёшь, как и все— сказал тихо и ушёл.
Однако вечером, когда Эля собрала детей писать письма воспоминаний, и Никита сидел в стороне, боясь взять ручку, Артём молча подошёл и сел рядом.
— Давай я напишу, а ты диктуй, — сказал он. — Только без соплей.
Никита выпрямился и кивнул, а глаза его загорелись. В этот момент Артём взглянул на вожатую, будто хотел показать ей, что он тоже может быть добрым.
Эля улыбнулась и кивнула ему, а когда проходила мимо мальчиков, наклонилась и тихо произнесла: «Я тобой горжусь.» Невольная улыбка, которую, конечно, он тут же попытался скрыть, озарила его лицо.
В тот вечер она снова открыла свой дневник и дописала: «Артём — это не камень, он просто научился защищаться. Мальчик, который когда-то не дождался поддержки, похвалы и тепла».
Алиса была словно тень — тихая, незаметная, в отряде она редко говорила, а когда и появлялась в центре внимания, то быстро исчезала, словно растворяясь в воздухе. Каждый вечер перед сном она аккуратно доставала из маленького кармашка на груди фотографию. Это была старая, выцветшая фотография женщины с мягкой улыбкой и нежными глазами. Однажды вечером, когда ребята шумно играли на площадке, Эля заметила, что девочка сидит в тени дерева, прижав фотографию к груди и тихо шёпотом разговаривает с ней: