Страница 45 из 76
Поблагодарив мужчину и передав ему квитанцию об оплате, я уселся и принялся читать телеграмму. К моей удаче, Дмитрий Борисович все же заходит в банки чаще меня, и мой перевод получил вместе с сообщением. Пообещал проверить, можно ли запатентовать то, что я ему кратко описал, и добавил, что его помощник еще не добрался. Последнему я не удивлен. Также Кряжин попросил в следующий раз отправлять мои идеи ему почтой, пусть и банковской. Так с его слов выходило и надежнее и быстрее. Дельный совет, которым я обязательно воспользуюсь. Мой разговор в поезде по устройству вагонов не прошел даром. Надо бы все то, о чем я разговаривал с офицерами, тщательно оформить на бумаге и передать стряпчему. Если удастся запатентовать устройство целого вагона — то я точно озолочусь. Железные дороги в ближайшие годы будут развиваться семимильными шагами и конечно же запрос на поезда и вагоны будет лишь усиливаться. Неплохо было бы еще прибегнуть к услугам инженера, который сможет помочь мне в оформлении чертежей. Или хотя бы эскизов, чтобы от моих рисунков не отмахнулись в патентном бюро.
— Да и мебель зайдет неплохо, если Игорь Алексеевич не подведет и все же доберется до Дмитрия Борисовича, — кивнул я своим мыслям.
Покидал банк я в самом хорошем расположении духа. Даже мандраж от предстоящей встречи с Великой княгиней отступил. Правда во время пути от банка до Михайловского дворца переживания о том, как пройдет встреча, вернулись. Удалось их задавить лишь напоминанием себе, что там меня встретят такие же люди, как я сам. А уж инструкции по правильному общению мне вчера Николай Карлович все выдал.
* * *
Дубовка. Церковь
Иерей Пантелеймон очень ответственно отнесся к приказу благочинного Никона. Но поговорить со всеми священниками, кто был причастен к делу Дарьи Воробьевой, раньше не было возможности — все же только день прошел с разговора с благочинным, а вчера воскресенье было — нужные Пантелеймону люди были заняты службой. Но сегодня они явились в главную церковь Дубовки и готовы были отвечать на вопросы иерея.
Кроме самого Пантелеймона в келье собрались настоятель дубовской церкви — отец Иоанн и настоятель церкви в поместье Воробьевых — отец Силантий.
— Вы все знаете, по какому поводу мы собрались, — начал хмуро иерей. — И потому я спрашиваю вас, отец Силантий, почему вы позволили Дарье Воробьевой покинуть поместье, когда она обязана была сидеть дома и нести траур по почившему супругу?
Пантелеймон постарался добавить в свой голос строгости, чтобы показать — без серьезных объяснений со стороны батюшки ему тоже будет грозить наказание. Но не ожидал следующих слов «воробьевского» священника:
— А разве у нас есть закон, обязывающий девицу сидеть дома? — спокойно вопросом ответил Силантий. — Али вера предписывает к тому? Так нет этого! Чуть боле ста лет прошло, как в обществе стали косо поглядывать на тех, кто траур не несет, и порицать за это. До того ведь как было? Грустить али нет по почившему — дело сугубо семейное и церковь к тому отношения не имела.
Иерей не удержался, и от изумления его лицо вытянулось. Он ожидал оправданий, а тут — батюшка сам «в атаку пошел».
— В трауре супруг молится за душу почившего, — поддержал коллегу отец Иоанн. — Чтобы поддержать ее на небесном суде. Но то — не догма, а традиция.
— Дарья проводила молитвы несколько дней, — вновь взял слово отец Силантий, — но потом просила меня об освобождении от сей участи. Что я ей и дал.
«Да они сговорились!» — воскликнул в мыслях иерей, и это разозлило его.
— Что-то вы больно быстро дали ей такое освобождение, — процедил он, глядя на Силантия. — Где это видано, чтобы и недели не прошло, а вдова уже по ресторанам гуляет да с иными мужами знакомится, и знаки внимания им оказывает?
— Человек слаб, — развел руками батюшка.
— А она потакает своей слабости! И вы ее в том не вразумляете, как положено! Вон, по всему городу слухи про ее неверность ходят!
— То слухи, — отмахнулся отец Силантий. — Но коли вы заговорили о супружеской верности, то попрекать этим стоило ранее Юрия Семеновича. Вот уж кто ее не блюл. И это уже — не слухи. Я сам исповедовал рабу божью Матрену, которую Юрий Семенович принудил разделить с ним ложе.
Такого поворота иерей не ожидал.
— Он ее снасильничал? — не поверил Пантелеймон.
— Она его крестьянка. На словах — насилия не было, но отказать своему барину… — отец Силантий не договорил, но и так было все понятно. — Я о том хотел позже поговорить с Юрием Семеновичем, но Матрена на коленях умоляла этого не делать, опасаясь за свою жизнь. И я пошел ей навстречу, чтобы не доводить до греха ни ее саму — через самоубийство, ни Юрия Семеновича — он ведь и приказать запороть ее мог. Нрав у него был крутой. Дарья не была с ним счастлива в браке и понести не могла. Юрий Семенович лишил ее женского счастья, а годы-то у нее идут. Потому я и дал ей освобождение от траура по покойному.
Слова отца Силантия подтвердил и отец Иоанн. Об этом грехе Воробьева ему рассказывала уже Дарья почти год назад. Она не стала настаивать на передачу дела в суд, чтобы не получить позор на весь род, в котором оказалась. В итоге иерей Пантелеймон оказался в еще более сложной ситуации, чем была до начала разговора. Получалось, что именно Воробьев был неверным супругом, а все разговоры про Дарью — лишь наветы. Случаи же, когда церковь шла навстречу мирянам и не требовала строгого траура, происходили и ранее. Все зависело от конкретных обстоятельств. И сейчас они сложились так, что решение настоятелей было самым разумным. Почти.
— Тогда траур по почившему должны отходить оба, — спустя долгих десять минут раздумий, заявил иерей. — И Дарья, и ее будущий супруг. И обязательно с молитвами, за коим исполнением требуется проследить.
Предложение иерея было встречено настоятелями с пониманием и даже некоторым облегчением. Опять же, случаи, когда траур по бывшему супругу женщина продолжает носить будучи уже в новом браке — хоть и редкость, но бывали. Из нового иерей потребовал только того, чтобы траур был поддержан Антоном Зубовым. Все же срок между смертью Воробьева и новым замужеством у Дарьи прошел слишком маленький.
— Я передам это решение рабам божьим Дарье и Антону, — кивнул отец Иоанн.
— И добавьте, что ежели они воспротивятся, то согласия на их венчание не будет! — строго постановил иерей.