Страница 69 из 84
Глава 19
Глава 19
Утром спрашивают фамилию. Называю, пытаюсь попросить воды, но медсестра уже поправляет трубку. Свет мешает открыть глаза. Отключаюсь, не успев расспросить.
Врач говорит про операцию, повреждённый позвоночник и спинной мозг. Переспрашиваю, и он повторяет медленнее. Пытается поймать мой взгляд.
Я смотрю на одеяло.
— Ноги почему не двигаются? — спрашиваю, вцепившись в край одеяла.
Объясняет снова. Говорит о восстановлении. Я перебиваю:
— Я встану?
— Сейчас нельзя сказать, насколько восстановятся движения.
— А если не восстановятся?
Он не прячет глаза.
— Мы будем работать с тем, что есть. Сейчас вам нужна помощь, дальше будем оценивать изменения.
Жду срока. Неделю, месяц, пусть год. Он вместо этого касается ноги и спрашивает, чувствую ли. Слежу за его рукой. Молчу.
Ничего. Смотрю, как его пальцы касаются ноги. Двигайся, сука. Ну давай. Воздух выходит изо рта короткими толчками.
Мать приезжает первой. Отец входит за ней. Несколько минут молчит, потом произносит:
— До чего тебя довела эта девица.
— Она в машине не сидела. — Горло дерёт от каждого слова.
— Ты понял, о чём я.
— Я взял ключи. Я был за рулём.
Говорить больно. Но он опять сваливает на Вику.
Мать просит его выйти. Он возражает, медсестра повторяет просьбу. Дверь закрывается.
Я спрашиваю, пострадал ли кто-нибудь ещё.
— Других пострадавших нет, — отвечает мать.
Плачу только после этого. От облегчения и от того, что со мной всё равно произошло.
Макс приходит через несколько дней. Садится на стул, смотрит на меня, потом на свои руки.
— Машина? — спрашиваю.
— Сейчас неважно.
— Для меня важно.
— Разбита. Разберёмся потом.
Я говорю, что верну деньги. Не кивает.
— Сначала поправляйся. Потом будем решать.
Алекс появляется вместе с ним в другой день. Приносит пакет фруктов. Рассказывает, что все спрашивают, как я. Телефон у него всё время в ладони.
— Только не снимай, — говорю.
— Да кому ты нужен?
Он садится ближе к кровати, заводит разговор о преподавателе, который потерял ведомость. Макс отвечает. Я слушаю знакомые голоса и несколько минут почти успокаиваюсь.
Потом Алекс спрашивает:
— А с девчонками теперь как?
Макс перестаёт говорить.
— В смысле? — уточняю я.
Алекс переводит взгляд вниз, на одеяло, и усмехается.
— Ну, ты понял. Или ещё не проверяли?
Я чувствую, как жар поднимается к лицу. Смотрю на дверь. Она приоткрыта. За ней разговаривают две медсестры.
— Закрой рот, — говорит Макс.
— Да я спросил. Мы что, чужие?
Рвусь вперед, простреливает спину. Рука соскальзывает с поручня, я падаю обратно. Алекс увидел. Сука, успел увидеть. Прячу лицо, повернувшись к окну, сжимаю простыню. Ткань влажная под ладонью, а ноги под ней не двигаются.
— Всё, понял. Неудачно пошутил.
Я киваю на дверь.
Он забирает куртку. Пакет с фруктами оставляет, будто мы нормально попрощались.
Макс остаётся, приходится попросить и его. Он ничего плохого не сказал. Только видел, как я дёрнулся, чтобы встать, и рухнул обратно. Сейчас будет говорить со мной, а я помнить это.
На следующий день вижу фотографию своей палаты в беседе. Я на краю снимка, лицо обрезано. Подпись: «Зверь временно на парковке».
Пишу Алексу. Он отвечает, что это шутка. Что лица почти не видно. Что я раньше нормально реагировал.
У меня горят уши. «Лица не видно». Знакомо до тошноты, я сам так говорил.
Теперь требую удалить. Он удаляет. Через час снимок присылает другой знакомый с вопросом, правда ли всё настолько плохо.
Назавтра Макс ругается с Алексом прямо под моей дверью. Я слышу каждое слово. Потом прогоняю обоих. Макс оставляет зарядку и говорит, что завтра позвонит.
Звонит. Я не беру.
Кристина пишет: «Как ты, любимый?» Блокирую. Ни сил, ни желания объяснять, почему это слово мне противно.
Меня учат менять положение, просить помощи, не рваться вперёд со злости. Руки работают. Остальное требует времени, которого никому не хочу давать.
Когда впервые пересаживают в кресло, прошу закрыть дверь. Сотрудница закрывает. Я почему-то ожидал, что придётся спорить.
Мать поправляет плед у меня на коленях. Я отталкиваю её руку.
— Сам.
Она отступает. Я поправляю. Потом не могу дотянуться до упавшего телефона и всё равно зову её.
После хирургического отделения меня переводят на реабилитацию. Мать помогает передать в университет документы: пересдачи откладывают по состоянию здоровья. Домой возвращаюсь только через несколько недель. Отец организовал уход и занятия, перестроил комнату на первом этаже. Теперь ему снова удобно говорить, что без него я пропаду.
У входа новый пандус. Порог убрали. Я смотрю на светлую полосу пола, где раньше лежал другой паркет. Дом успел измениться, пока меня не было.
Кровать, поручни, свободный проход. Старый стол перенесли вниз. Книги стоят в чужом порядке, и это тоже бесит.
Первым делом отец велит поставить в комнате камеру.
— Для безопасности. Чтобы персонал видел, когда тебе нужна помощь.
Я смотрю на маленькую коробку в руках монтажника.
— Нет.
— Данила, не начинай.
— Здесь меня переодевают, — отвечаю, чувствуя, как горят уши.
— Никому не интересны твои капризы.
Голос сам становится громче. Я требую убрать коробку. Отец смотрит мимо меня, прямо на монтажника, и начинает объяснять, где удобнее повесить камеру.
Мать встаёт перед ним.
— Он сказал нет.
Они спорят в дверях. Я сижу посреди комнаты и не могу даже уйти подальше: проход занят. В конце концов монтажник уносит камеру. Договариваются о кнопке вызова. Будет рядом.
Коробку унесли, а меня все еще трясет. Руки скользят по ободам. Смотрю на угол, жду, что монтажник сейчас вернется.
В коридоре нашего дома тоже висела камера. Я смотрел, куда идёт Вика, сколько стоит у двери, когда выходит. Мне казалось, я имею право, потому что это мой дом.
Теперь отец решает, можно ли снимать меня. Челюсти сводит.
Вечером прошу мать стучать. Она спрашивает, даже когда несёт лекарства?
— Всегда, — отвечаю, с трудом поднимая на неё глаза.
На следующий день стучит. Я долго не отвечаю, проверяю, войдёт ли без разрешения. Не входит. Наконец говорю: можно. Сам слышу, насколько устало получилось.