Страница 47 из 84
Следующие полтора часа записываю почти каждое слово. Механически, не понимая половины. Но в тетради остаётся текст. Завтра смогу прочитать. Это лучше пустого листа.
Один раз сзади включают знакомое «поцелуй». Преподаватель прерывает объяснение и требует выключить телефон. Я не оборачиваюсь. Лена записывает время на полях.
Голос из динамика бьёт между ног раньше, чем в уши. Свожу колени. Пишу формулу криво.
До конца занятий долго.
В столовую не идём, покупаем булочки и устраиваемся на лестнице. Кусок застревает во рту. Жую, смотрю в одну точку, пока Лена не забирает пакет. Заворачивает недоеденное и суёт мне в сумку.
Куратор отвечает перед последней парой: ждёт завтра утром, без остальных. В конце спрашивает, нужна ли мне помощь сейчас. Перечитываю вопрос. Не понимаю даже, о чём могу попросить.
Нужна. Только я не знаю, какую можно попросить.
Чтобы все забыли мой голос? Чтобы у Андрея в телефоне ничего не осталось? Чтобы я могла наклониться за упавшей ручкой и не ждать смешка?
Чтобы его рот снова был только моим — и чтобы я имела право этого хотеть. Этого просить нельзя.
Отвечаю, что приду. Про маму пишу отдельно: она после операции, пожалуйста, звоните мне. Следом добавляю сегодняшнюю съёмку, хотя уже сообщала про столько всего. Отправляю.
Из аудитории выходит Марина.
— Ты на меня тоже пожаловалась?
Я убираю телефон в карман.
— Ты меня снимала.
— Господи, там даже лица почти нет. Я удалила.
— Только у себя? — спрашиваю, с трудом сдерживая раздражение.
— А где ещё? — Марина вскидывает брови.
Она раздражённо отбрасывает волосы. Рядом останавливается её подруга, смотрит то на неё, то на меня.
— Покажи.
— Я не обязана тебе телефон отдавать.
Знаю. Даже спорить уже нет сил.
— Тогда не говори, будто я должна тебе поверить.
Марина достаёт телефон сама, поворачивает экран. Пустая переписка. Я не успеваю разобрать название, она уже убирает руку.
— Всё. Успокоилась?
— Ты отправляла кому-нибудь ещё?
— Семенова, отстань. Разбирайся со своим Зверевым.
Она задевает меня сумкой. Её подруга задерживает взгляд на моём предплечье. Подтягиваю рукав. Зачем прячу? От стыда жарко, хотя виновата не я.
На паре открываю тетрадь с самого начала. Ещё ровные записи, аккуратно выделенные определения. Между страницами квитанция из аптеки, которую забыла выбросить. Дата за несколько дней до маминого приступа.
Тогда мне казалось, что самая большая проблема — где взять деньги.
Мама жива. Расправляю угол тетради. Почему тогда хочется забиться под стол и переждать всех?
Лена наклоняется ко мне:
— Тебе воды?
Качаю головой. Потом всё же беру её бутылку. Один глоток получается, второй тоже. Она отворачивается к доске, словно ничего особенного не произошло.
На экране телефона появляется неизвестный номер. Первое сообщение — знак вопроса. Следующее спрашивает, свободна ли я вечером.
Мой номер раздавали ещё до этой рассылки. Я помню объявление, помню, как просила убрать. Хочется наорать. Голосовым, длинным, до сорванной глотки.
Вместо этого сохраняю сообщение и блокирую номер.
Телефон кладу экраном вниз. Он снова загорается, и я вздрагиваю всем телом. Но это больница напоминает время посещения. Обычное уведомление.
До конца пары остаётся двадцать минут. Преподаватель просит объединиться по двое, и Лена без вопроса придвигает свой лист. Она ещё здесь. Уйдёт после задания.
В первом примере Лена ошибается, и я показываю, где. Исправляет, поворачивает тетрадь: теперь так? Говорю, что да. Собственный голос удивляет. Ответила громко, Лена услышала.
Не шёпот. Не плач.
Кто-то с соседнего ряда оборачивается, и я опять прикрываю тетрадь. Ответ уже записан, пускай. Обвожу номер. Рядом следующая задача, её надо успеть хотя бы начать, пока не кончилась пара.
Шея затекла, больно повернуться. Лене скоро на работу. Она договаривается встретиться вечером и несколько раз повторяет, чтобы я звонила, если что. Обещаю набрать после больницы. Встаёт, а я чуть не хватаю её за рукав.
На выходе Лена возвращается за забытым шарфом и заодно кладёт мне в сумку булочку. Я пытаюсь возразить, но она застёгивает молнию.
— Съешь в автобусе. Там никто тебя не знает.
Я хочу сказать, что она этого не знает. Сдерживаюсь. Лена весь день со мной, а я опять цепляюсь к словам. Дотрагиваюсь до её рукава.
— Спасибо.
Она накрывает мои пальцы. Руку не отнимаю. Нужно ее тепло, знакомое, Ленкино.
От университета до остановки семь минут. Нужно только выйти.
Данила стоит возле ворот.
Узнаю его и ускоряю шаг, прежде чем успеваю подумать. Сумка сползает, поправляю ремень и останавливаюсь. Данила стоит у ворот.
Тело узнаёт раньше глаз. Грудь тяжелеет. Колени слабеют на ровном асфальте. Хочу пройти мимо. Хочу врезаться в него лицом.
— Вика.
Останавливаюсь в шаге.
— Посмотрел?
— Я хотел поговорить.
— Сегодня все хотели. Можешь занять очередь.
Он смотрит на пятно на моей чёрной футболке. На красную полосу у меня на руке.
Взгляд скользит по мокрой ткани на груди. Я чувствую его кожей, как тогда в холле. Соски отзываются от холода и от него. Ненавижу этот ответ.
— Кто это?
— А тебе какая разница? — отвечаю, прикрывая рукой мокрый рукав.
— Я был у куратора. Рассказал про записи. Про Кристину тоже.
— Поздравляю.
Его лицо дёргается.
— Это она отправила. Я понимаю, что ты не веришь, но…
— Верю.
Он замолкает.
— Допустим, верю. Заставлял ты. Записи сохранил ты. Что меняется? — спрашиваю, сжимая лямку сумки.
Данила опускает глаза.
— Ничего, — отвечает не сразу.
— Тогда зачем ты здесь?
— Я тебя ненавижу, — добавляю, не дождавшись ответа.
Вру. Ненавижу и хочу, чтобы взял за затылок, как ночью. Оба слова правдивые. Произношу только одно.
Он делает движение ко мне. Я отступаю, но он успевает взять меня за руки.
Тепло его ладоней. Знакомое. Пульс в пальцах. Между ног тянет сразу, коротко, предательски. Хочу вырваться. Хочу, чтобы сжал крепче.
— Подожди. Пожалуйста.
— Отпусти.
Он сжимает пальцы на больном предплечье. В глазах вспыхивает белое, дыхание застревает. Опять держит. Опять я не могу уйти.
Выдёргиваю руку и бью его по щеке.
В ладони обжигает. Голова Данилы дергается, пальцы разжимаются. У него на щеке красный след, у меня звон в ушах. Отскакиваю.