Страница 37 из 84
Он исправляет. Сидит рядом, нахмурившись над цифрами, а я смотрю на его руку и вспоминаю, зачем вообще впервые пришла в этот дом.
Наверх забираю сумку. Проверяю расписку, прячу поглубже. После сегодняшнего разговора она нужна мне сильнее прежнего.
Зверев ждёт на лестнице.
— Ты передумала?
— Нет.
— Тогда почему так долго? — в его голосе прорывается нетерпение.
— Потому что мне нужно время. Ты можешь дать мне хотя бы его?
Он отходит. Умываюсь, смотрю в зеркало. Усталое лицо. Ничего волшебно не исправилось.
В зеркале виден край двери. Она не заперта. Я специально оставила её такой, но всё равно несколько раз оборачиваюсь, прислушиваясь к шагам.
Заново собираю волосы. Хоть это движение получается привычным.
Мне двадцать. А смотрю на себя, как перед первым свиданием: губы припухли, прядь прилипла к щеке. От страха холодеют ладони. Хочу его. Между ног ещё чувствительно после его пальцев, и от этой памяти становится жарче. Господи, хоть бы завтра не пожалеть. Открываю кран, подставляю запястья под воду.
Проверяю сообщения из больницы. Ничего нового. Телефон остаётся в руке, когда я открываю дверь. Данила стоит у окна. Оборачивается так быстро, будто всё это время ждал моих шагов.
— Это для меня впервые, — говорю.
Он поворачивается.
— Вика...
— Я хочу, чтобы ты знал. И чтобы не торопил.
Он подходит, останавливается рядом.
— Если передумаешь, скажи.
— Скажу.
— Давай здесь, — прошу. — В этой комнате.
Он замечает ключ возле лампы. Отводит взгляд, ничего не спрашивает.
— Здесь так здесь.
Я сажусь на кровать, а он остаётся рядом. Несколько секунд смотрим друг на друга. Неловко, непривычно. Я ещё помню, как утром он велел мне сесть на кухне, и злюсь, что память не умеет выбирать подходящий момент.
— Не говори, что я твоя, — прошу.
Данила выдыхает.
— А что говорить?
— Моё имя.
Он кивает. Касается моей щеки. От тепла ладони снова защипало глаза.
На тумбочке остаётся телефон со включённым звуком. Данила замечает, куда я смотрю.
— Если позвонят, поедем.
Киваю. Потом беру его за руку.
— Я хочу остаться с тобой. Сейчас.
Он целует медленно, уже не как внизу — глубже, дольше, будто теперь можно не торопиться. Снимает свитер через голову. Потом лифчик. Смотрит на грудь так, будто боится моргнуть. Соски уже твёрдые от воздуха и от него. Накрывает ладонями, мнёт, собирает тяжесть, берёт сосок в рот. Язык горячий. Лёгкие зубы. Я ложусь, потому что стоять больше нельзя, и выгибаюсь ему навстречу, когда он сосёт сильнее.
Целует живот, край белья, смотрит вверх. Я киваю. Голоса опять нет.
Бельё снимает сам, медленно, по бёдрам. Целует внутреннюю сторону бедра, там, где кожа тоньше, потом выше, туда, где я ещё мокрая после его пальцев. Стыдно. Ноги хочется свести. Он держит колено и не даёт. Язык ложится на клитор сразу тепло и плоско. Не играет вокруг долго — учит давление. Кружит. Коротко втягивает. Отпускает. Снова. Меня поднимает с простыни. Пальцы входят — один, потом два — уже легче, чем внизу, потому что тело его помнит. Он лижет и двигает пальцами вместе, и оргазм собирается иначе: не резко, а густо, от матки вверх. Я кончаю с его ртом между ног, сжимаюсь на пальцах, кусаю запястье, чтобы не застонать на весь дом. Дрожь идёт долго. Он не отрывается сразу. Я отталкиваю его за волосы, когда становится слишком чувствительно — почти больно, сладко до слёз.
Он снимает футболку, джинсы. Я вижу его целиком и на секунду пугаюсь. Тяжёлый, горячий, у головки влажный, больше, чем казалось через ткань. Беру в руку. Кожа натянута, пульс бьёт в ладонь. Он шипит и кладёт руку поверх моей, показывает ритм, потом убирает — иначе кончит раньше.
Тянется к джинсам на полу. Достаёт фольгу. Смотрит на меня.
— Надену.
Киваю. Смотрю, как он раскатывает презерватив вниз — до основания, пальцем по кругу, проверяет. Резина матовая. Член под ней всё равно выглядит слишком большим. Стыдно, что смотрю так долго. Ещё стыднее, что от этого снова тянет внизу.
— Скажи, если больно.
Киваю.
Ложится между бёдер. Головка упирается туда, где я уже открыта и всё равно узкая. Входит медленно. Жжёт по кругу. Растягивает сильнее пальцев, сильнее языка, сильнее всего, к чему я успела привыкнуть за вечер. Я кусаю его плечо, не подушку — чтобы не кричать. Слёзы на ресницах от напряжения, не от обиды. Полно. Слишком. Он замирает на середине.
— Живая?
— Дальше. Только… медленно.
Входит до конца одним долгим движением. Бёдра встречаются. Я чувствую его целиком, до упора, и на секунду не могу вдохнуть. Больно и тесно сразу. Потом боль тупеет, остаётся давление — глубокое, чужое, моё. Он гладит бедро, целует висок, шепчет имя. Не двигается, пока я сама не киваю и не сдвигаю бёдра.
Движет мелко. Потом глубже. Каждый толчок отдаётся внутри тянущей волной. Я цепляюсь за его спину, ногти на лопатках. Он шепчет только моё имя и больше ничего — ни «моя», ни гадости. Ладонь между нами находит клитор. Кружит мокро, в том же ритме, в каком входит. Жар собирается снова, уже иначе, изнутри, там, где он двигается. Оргазм накрывает тихо и глубоко: я сжимаюсь на нём так сильно, что он стонет мне в шею, и волна идёт от паха к животу, к груди, к пальцам ног. Перед глазами мокро. Я слышу собственный сдавленный звук и его имя, которое не успела проглотить.
Он срывается следом — вжимается до упора, дрожит, пульсирует внутри, стонет мне в шею хрипло, коротко. Я чувствую, как он кончает: горячо, толчками, и от этого сжимаюсь ещё раз, уже слабо, почти плача.
Мы лежим. Он ещё внутри. Пульсирует. Через презерватив тепло всё равно доходит. Я чувствую каждое движение и не отодвигаюсь, пока не становится слишком чувствительно — тогда уже больно-сладко, и я чуть сдвигаюсь.
Он выходит осторожно. Пустота после него резкая. Снимает презерватив, завязывает, не показывая мне. Между ног ноет, тянет, мокро.
На простыне кровь. Не лужа — тёмные мазки там, где были бёдра, и след ближе к середине, смешанный с тем, что осталось от меня. Смотрю дольше, чем нужно. Это я. Это было.
Данила тоже видит. Не шутит и не говорит, что ничего страшного. Берёт футболку с пола, прижимает к простыне рядом, не ко мне. Потом целует плечо.
— Нормально. Так бывает.
Киваю. Горло перштт...
Не говорит «моя». Только дышит в волосы.