Страница 32 из 84
Он держит бутылку, пока я откручиваю крышку. Пальцы не слушаются. Воду проливаю на джинсы, смеюсь каким-то сломанным смешком и тут же плачу.
— Не смотри на меня.
Данила поворачивает голову. Просто поворачивает и сидит рядом, пока я вытираю лицо рукавом.
Мама жива.
Вдыхаю. Воздух царапает горло, и я смеюсь сквозь слезы.
Записываю номер для вечернего звонка. Пора уходить, но застываю у выхода: вдруг сейчас понадоблюсь?
— Мы недалеко, — говорит Данила.
— Я знаю.
На улице обидно светло. Человек может четыре часа не понимать, как ему жить дальше, а снаружи всё это время продают кофе и ищут свободное место на парковке.
Возле машины Данила достаёт ключи, но дверь не открывает.
— Ты можешь уехать домой.
Смотрю на него, ожидая продолжения.
— Сегодня, — добавляет он.
— По договору пятница.
— Я помню.
— Тогда что ты сейчас предлагаешь?
Он проводит ладонью по лицу.
— Долга больше нет. Сто пятьдесят тысяч возвращать не нужно.
Сначала я ничего не чувствую. Как будто он заговорил на другом языке.
— За что?
Данила кривится.
— Обязательно за что-то?
— С тобой да.
Он отворачивается к стоянке. Между нами проходят женщина с пакетом и мальчик, который волочит по асфальту игрушечную машину. Я жду, пока они отойдут.
— Это из-за чата?
— Вика.
— Чтобы я забрала жалобу? Сказала, что всё было шуткой? — От вопроса немеют губы.
— Ничего забирать не надо.
— Тогда напишешь это. На обоих экземплярах. Без новых условий.
Он смотрит, раздувая ноздри. Челюсть перекатывается под кожей.
— Напишу, — выдыхает сквозь зубы.
— И ещё, — говорю, пока он не сел за руль. — Деньги не означают, что между нами всё нормально.
Его пальцы сжимаются на дверце.
— Я понял.
— Ты можешь через час сказать, что я неблагодарная. Поэтому говорю сейчас.
— В машину садись, Семенова.
От его тона плечи сами поднимаются. Расправляю их, давлю ремнем сумки на ключицу. Все тот же Данила. Утром смотрел, как я реву. Потом четыре часа сидел рядом. Поди разбери, от чего сейчас сильнее трясет.
Я помню и то и другое.
Открываю дверь сама.
Всю дорогу обратно я жду, что он передумает. Остановится, усмехнётся, спросит, неужели я опять поверила. Данила ведёт молча. Я проверяю новости от больницы и отвечаю Лене: «Операция прошла. Собираюсь домой».
Она присылает: «К себе?»
Пишу: «Да».
Перечитываю ответ.
Дома первым делом достаю расписку. Данила приносит свою, садится за кухонный стол. Я стою, не снимая куртки, и читаю каждое слово, которое появляется под его рукой.
Он подтверждает, что освобождает меня от возврата ста пятидесяти тысяч и от обязательства жить у него неделю. Никаких встречных условий. Дата, подпись. На обоих листах одинаково.
— Оплата занятий отдельно, — напоминаю.
— Знаю, — он отбрасывает ручку.
— Я продолжу готовить тебя к пересдачам, — говорю, удерживая лист за края.
— Всё ещё собираешься приходить? — он вскидывает голову.
— Закончить работу, — уточняю, чувствуя, как краснеют щёки.
Фотографирую оба листа. Свой убираю в папку. Руки всё ещё дрожат, и край бумаги долго не попадает в прозрачный карман. Данила наблюдает.
— Теперь веришь?
— Теперь у меня есть написанное.
— А если я попрошу остаться?
Поднимаю голову. Вопрос почти обычный. Так мог бы спросить человек, к которому я сама приехала на выходные. На плите стоит сковородка с недожаренными яйцами. Я смотрю на неё и вспоминаю утреннюю картинку с маминым лицом.
— Я хочу домой!
Он резко отодвигает стул.
—Это мы уже обсудили!
Наверх поднимаюсь одна. Вещей немного: свитер, бельё, зарядка. Фотографию заворачиваю в футболку. На кровати остаётся вмятина от сумки, и я машинально разглаживаю покрывало. Потом останавливаюсь. Пусть будет вмятина.
Перед уходом возвращаюсь к столу.
— Записи.
Данила достаёт телефон.
— Не только сегодняшний, — уточняю. — Из университета тоже. И где гости.
Он поднимает на меня взгляд.
— Всю, блядь, галерею?
— Ты заставил меня всё это запомнить.
Некоторое время слышно только, как гудит холодильник. Потом Данила разворачивает экран ко мне и открывает галерею. Я узнаю лестницу, чашки на столе, спину. Хочется отвести глаза. Заставляю себя смотреть до конца.
Удаляет ролик из переписки с Максом, затем сохранённые видео. Показывает очищенную папку удалённых. На чужих телефонах копии остались.
— И больше не снимай меня.
— Хорошо.
— Я не заберу жалобу.
— Ты уже сказала.
Застёгиваю сумку. Теперь можно уйти. Сумка режет пальцы. Перехватываю ручки, не двигаюсь. Смотрю на его рот, отвожу глаза. Черт, уходи уже, Вика.
— За маму спасибо.
Он поднимает глаза.
— А за всё остальное?
— Ты правда хочешь услышать?
Данила подходит. Ручки сумки впиваются в ладони, но я чувствую только тепло от его груди. Пульс бьет в горло.
— Я хочу, чтобы ты хоть раз посмотрела на меня без этого лица.
— Тогда дай мне причину.
Данила подходит, и я забываю, что собиралась сказать. Он смотрит на мои губы. За ним
открытая дверь, у порога кроссовки. Можно обойти его. Я вижу, куда поставить ногу, но стою.
— Вика...
Он наклоняется. Его дыхание касается щеки, у меня обрывается вдох.
Данила целует меня.
Не мягко. Не «на пробу». Как человек, который два года это копил и больше не будет
спрашивать.
Рот горячий, жадный, сразу открытый. Он ловит нижнюю губу зубами — коротко, до
вспышки — и сразу углубляет поцелуй, язык толкается в рот так, будто ему мало воздуха,
мало меня, мало всего, что я ещё не отдала. Сумка падает с плеча, ударяется о ногу. Я даже не
вздрагиваю. Пальцы сами вцепляются в его футболку на груди, сминают ткань, чувствуют под
ней жар и жёсткое сердце.
Он прижимает меня к краю стола. Бедро входит между моих ног — не случайно, плотно,
до упора. Я чувствую его стояк через джинсы сразу, тяжёлый, уже твёрдый, и от этого внизу
сжимается так резко, что в глазах темнеет. Стону ему в рот. Он отвечает низким звуком и трётся бедром выше, прямо туда, где у меня уже мокрое бельё. Искры по позвоночнику. Колени разъезжаются сами.
Рука на затылке — пальцы в волосах, тянет назад, открывает шею, не отпускает рот.
Второй рукой сжимает талию, потом выше, под свитер, на голую кожу. Ладонь обжигающая.