Страница 6 из 110
Глава 2
Тук-тук-тук.
Сирус вяло отлепился от подушки, только чтобы пробормотать нечто вроде «Дайте поспать!» и рухнуть обратно.
Тук-тук-тук!
Мальчик вздохнул. Третий, более отрывистый удар в дверь обозначал, что слуга за деревянной панелью вовсе не расположен был дать ему понежиться в постели. Сирус, ворча, развернулся и поискал глазами Квинта. Большой рыжий кот отсутствовал как на своем обычном месте (а именно свернувшись клубком у изножья кровати), так и где бы то ни было еще в комнате. «Должно быть, дремлет снаружи на солнышке» — отвлеченно подумал Сирус. Вот отчего слуга так упорствовал: знал, что ему нечего бояться внушительного котяры, сон которого опасались тревожить все домочадцы.
Тук! Тук! Тук!
Сирус снова открыл глаза и нахмурился: лакей, однако, нервничает! Такое было недопустимо: мало того, что тот будит его на рассвете, так еще и позволяет себе роскошь проявлять нетерпение!
— Оставьте поднос перед дверью! — огрызнулся он. — Я поем позже!
Дверная ручка резко повернулась, и Сирус рывком сел в постели: ну и наглость у этой прислуги! Он приготовился дать слуге нагоняй, но его пламенная тирада сама собой развеялась, стоило ему узнать силуэт, нарисовавшийся в дверном проеме.
Стройная и высокая баронесса Абилаб заплетала свои медно-рыжие волосы в тугую косу, из которой не выбивался ни единый волосок; у нее были тонкие губы, высокие скулы, орлиный нос и глаза цвета — и температуры — льда. Сегодня (как изо дня в день) она оделась в свой длинный синий офицерский мундир с золотым галуном, белыми эполетами, приколотыми к отвороту медалями, и черной лентой через грудь. Баронесса Абилаб была героиней Войны за Острова, и никто в целом свете не мог, не должен был игнорировать ее.
— Мама! — в замешательстве выдавил Сирус.
— Она самая.
Она бросила на него пронизывающий взгляд, а после заявила:
— Не думала, что ты никак не выспишься после целых двух недель отдыха. Ты заболел? Мне послать за целителем?
Сам вопрос был вполне заботливым, но вот от тона могло бы замерзнуть и солнце. Сирус благоразумно затряс головой.
— Прекрасно, — продолжала баронесса. — Не будешь ли ты в этом случае так добр встать, чтобы мы могли вместе насладиться последним завтраком перед твоим возвращением в Академию?
— Да, мама.
— Мне и так совершенно не нравится, когда ты ешь в постели: я это нахожу... ужасной изнеженностью. Ты не опасаешься, что эти дурные привычки расслабят твою силу воли? Думаю, это не на пользу твоей подготовке как эзотерика. Уже то, что ты не можешь сформировать мало-мальского заклинания пламени...
Сирус сдержал вздох. Очередная шпилька в адрес его трудностей в элементальной магии... Он с изяществом владел ментализмом, пользовался иллюзионизмом даже не вдумываясь, а учителя-целители аплодировали его лечебным заклинаниям, но нет, все, что имело значение для матери, — это его способность создавать дурацкое магическое пламя, ледяные облака или молнии.
Тем не менее, резон в ее словах был: таинства стихийной магии ему не давались. Из четырех эзотерических школ элементализм считался простейшим в освоении: зажечь масляную лампу, коснувшись кончиками пальцев, или заморозить воду, дунув на нее, — вот одни из самых первых заклинаний, которым обучали обладателей дара. Но Сирус спотыкался на самых элементарных заговорах и с огромным трудом поспевал за изнурительным темпом, который задавали ему учителя этого предмета. И мать ни разу не упустила ни единой возможности ему об этом напомнить. «Битвы выигрываются огненными бурями и землетрясениями, — часто напоминала она, — а не иллюзорными радугами, гнутыми ложками или шутовской акробатикой».
Баронесса Абилаб смерила сына недовольным взглядом, а затем вышла из комнаты. Едва дверь закрылась, Сирус выскочил из-под одеял. Он распахнул ставни, чтобы впустить свет, и его комнату залило солнце, которое в Веремизе светило зимой будто летом. Из высокого окна он увидел синеву Южного моря, мерцающую за пышными садами фамильного имения. Скоро, подумал он, этот вид сменится шиферными крышами, туманом, дымом из труб, фабриками и мрачным серым океаном, омывающим Селумбр. Противу всех ожиданий эта мысль вызвала на его губах улыбку. Ему не терпелось покинуть райский уголок юга Империи и отправиться в Академию, ведь это в том чсле означало, что ему не придется выслушивать сентенций матери почти полгода.
Сирус тщательно подобрал себе наряд: черный костюм, который он дополнил белой рубашкой под кремовые жилет и галстук. Черный цвет ему очень шел, — в сотый раз отметил он, глядя на свое отражение. Какая жалость, что Академия настаивает, чтобы они одевались в серое и красное...
Он уверенным жестом зачесал назад волосы цвета воронова крыла, надел свое золотое пенсне и расправил воротник рубашки, чтобы тот стоял торчком, как носят молодые люди, следящие за модой. Когда Сирус окончательно удовлетворился своим внешним видом, то вышел из спальни. Операция заняла десять минут, но он не собирался усугублять ситуацию, рискуя выслушать еще одну сентенцию по поводу своего растрепанного вида.
Сирус рысил по коридорам огромного родового поместья, звуки его шагов скрадывались пушистыми коврами, которые устилали полы. Дойдя до столовой, он без особого энтузиазма уселся на свое место, где молчаливый автомат подал ему миску сероватой каши (овес, отруби и медуза) и два ломтика черного хлеба, намазанных мармеладом из померанцев.
— Ты не слишком торопился. И не хочешь ли надеть рубашку нормально? Ты выглядишь как бродяга.
Сирус сдержал вздох и поправил воротничок, сделав на нем аккуратную складку.
Его мать на другом конце стола погрузилась в свою корреспонденцию, на лбу ее залегла озабоченная морщинка. Как обычно, в левой руке она держала чашку черного чая, а в правой — перо. Она лихорадочно делала пометки, читая донесения шпионов, разведчиков и офицеров, сложенные на столе для завтраков.