Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 63 из 299

Автор, некто барон Фон Хиришше, оказался самым что ни на есть расистом — консервативным до мозга костей, категоричным и непоколебимым в своих убеждениях. Простолюдинов он в контексте близости называл не иначе, как «грязью» и «отбросами», а идею не то, что заключения брака, но и даже простой дружбы рассматривал как оскорбление самой сути «благородной крови».

Но под слоем ненависти и снобизма отчётливо просматривались конкретные, чётко сформулированные правила, объясняющие если не всё, то многое.

Для начала, фон Хиришше проводил чёткую грань между «допустимым» и «недопустимым». Существование служанки, с которой господин делил постель, пока был холост и молод, было допустимым и даже ожидаемым. Но любое проявление привязанности категорически воспрещалось, и рассматривалось как признак слабости и падения. Отношения предлагалось держать в рамках господин-слуга, и только до тех пор, пока «вьюноша» не достигнет «совершенных лет».

А вот после любовница-простолюдинка без примеси благородной крови представлялась как вызов обществу. Как сознательное, абсолютно недопустимое попрание устоев Первой Империи.

Брак с простолюдинкой фон Хиришше даже не рассматривал, предполагая, что это нечто за гранью возможного. Социальное самоубийство, на которое не пойдёт ни один аристократ, окромя безумных.

И всё это можно было бы счесть бредом, написанным каким-то радикалом, если бы не десятки примеров, старательно вписанных в эту книгу рукой барона. Каждый такой случай заканчивался для «героев» плачевно: общество отторгало их, словно тело — кусок сгнившей плоти.

Я даже оторвался от чтения, вооружившись смартфоном и сунувшись в сеть, которая пестрела доказательствами распространённости этого подхода не три десятка лет назад, а прямо здесь и прямо сейчас.

«Проклятье. Это чистейшее безумие, на которое было много намёков… но едва ли возможно было понять суть, просто наблюдая со стороны в течение нескольких дней. Дружба — под вопросом. Секс — табу. Женитьба — проще со скалы спрыгнуть. И всё это в обществе, которое со стороны выглядит вполне себе ничего…».

Я откинулся на спинку кресла. Нервно хохотнул, закрыв раздел, посвящённый «обратной стороне медали» — автор этой книжки со всей серьёзностью утверждал, что именно моральные установки, честь и доблесть аристократа позволяют простолюдинам чувствовать себя в безопасности.

«Безопасность, построенная на том, что „вышестоящим“ просто неприятно об тебя пачкаться, в любом из смыслов — это фикция. И вряд ли оно работает так, как хотелось бы этому фон Хирришу» — я потёр переносицу, поморщившись.

Голова гудела, но не от обилия новой информации, а от того, насколько разительно всё переменилось за, — я бросил взгляд на часы, — каких-то четыре часа.

Шумно выдохнув, я вновь наклонился к монитору, для полноты картины решив пошерстить по смежным темам. Не то, чтобы я нуждался в дополнительных подтверждениях ныне очевидного, но надежда, как известно, умирает последней.

«Социальное устройство Первой Империи», «История становления нашей государственности», «Сравнительный анализ законодательств» — книг попадалось много, но выбирал я только наиболее популярные.

И чем глубже погружался, тем больше хмурился и мрачнел.

Первая Империя была крупнейшим государством континента. Наследница павшей во время «первой» всемирной войны страны, удержавшая в своих цепких лапах максимум территорий, ресурсов и людей. Ныне — бесспорный гегемон.

Но при всём этом великолепии, Первая Империя оказалась единственным государством, в котором к простому люду продолжали относиться как к скоту.

Здесь аристократ мог оскорбить, ударить, изувечить или убить простолюдина, заплатив в итоге штраф и ничего более. При этом оскорбление аристократа простолюдином каралось публичной поркой, а нападение — заключением или казнью, в зависимости от обстоятельств. Основным сдерживающим фактором для знати выступала пресловутая честь и то, «что остальные подумают», но никак не законы.

А получившие распространение эрикс-искусства стали не двигателем прогресса, а отдушиной, без которой народ взбунтовался бы и сбросил ярмо любой ценой.

«Но эта отдушина не вечна. Рано или поздно „дыма“ станет слишком много, и соседи ждать не будут. И недавние теракты тому подтверждение».

Терминал, к которому я не прикасался добрых пять минут, погас, и в отражении я увидел себя — молодого, породистого юношу с благородными чертами лица.

— Лекс, — прошептал я одними губами, криво ухмыльнувшись, — мы что, злодеи?

Отражение, конечно же, не ответило. Да я этого и не ждал.

Я снова потёр переносицу, на миг задумавшись над тем, что, возможно, следует всё-таки раздобыть очки, потому что без них даже думается как-то не так. Но мысль эта была тут же безжалостно отброшена — незачем плодить сущности там, где они попросту не нужны.

«Вот если потребуется использовать такой аксессуар как один из контроллеров для катализатора, на манер „перчатки“ Громова…».

Неожиданно ожил оставленный на столе телефон. Тяжёлый «кирпичик» завибрировал и тихо пискнул, выдернув меня из оплота собственных мыслей в реальность, от которой мне как никогда сильно хотелось сбежать в лучших традициях отъявленного эскаписта.

Я потянулся, подхватив аппарат и проверив входящие. Писал, по счастливому или не очень совпадению, сам Громов. Не тот, который старше, а Дима.

«Лекс, ты занят? Есть предложение отобедать в центральном обеденном зале, а потом посетить одно подготовительное занятие. Уверен, тебе будет интересно. И да, есть новости по экзаменам. За рамками слухов».

Желудок, до этого не отсвечивающий и сидящий тише воды, ниже травы, отозвался на прочитанное одобрительным урчанием. Я покосился на часы в углу терминала: почти полдень. За чтением часы пролетели, как миг, оставив после себя пустоту, которую нужно было чем-то заполнить. Так почему бы и не едой?

«Иду. Буду через пять минут», — сообщение ушло получателю, а я поднялся, завершил сессию в системе терминала и покинул библиотеку. Сухощавая женщина за стойкой почти демонстративно насадила листочек с моей подписью на специальный штырёк, и проводила меня строгим, ничего не выражающим взглядом.