Лекс.Трилогия

Глава 21 Хрупкий баланс

До общежития добраться удалось без приключений. Даже браслет по дороге не издал ни звука, словно всё мироздание прониклось важностью момента, позволив мне хотя бы с четверть часа побыть обычным студентом, возвращающимся после обычных занятий в собственную обычную комнату.

Правда, в этой самой «обычной комнате» иллюзия обычности рухнула в тот самый момент, когда взгляд упал на чемодан с компонентами. Часть последних была брошена на столе, оттеснённая на самый край бумагами, книгами и прочей канцелярией, к которой одним лёгким движением руки прибавилась папка профессора с методическими материалами, брошюра по педагогическим курсам, несколько листов с организационной информацией и записи, сделанные на занятиях.

Последние объёмными не были, но содержали в себе то, что я сумел вычленить из условно‑малополезных лекций. Таким незамысловатым образом и формировалось то, что называлось «подлинной картиной мира», а я топтался в самом начале этого пути.

Отдельно легла пухлая стопка, вобравшая в себя чужие мнения о человеке, которым я теперь считался…

«Нет. Которым являлся – так куда точнее. Это имя со мной навсегда, и мрачное прошлое не повод возводить стену между собой и Лександром Лазарем» – вздохнул я, выудив из кармана сложенный вчетверо лист.

Штайнбах, адрес, место работы и несколько имён, по которым я пробежался глазами, убедившись в том, что всё запомнил с первого раза. Сразу после этого листы убрал в ящик стола, расположив их в самой глуби, под другими бумагами.

Папка Белль отправилась в соседнее отделение, а вот всё, что вручил мне Коваль, оказалось в моих руках, так как изучить это добро требовалось до послезавтрашнего занятия. Пролистав содержимое ещё раз, я оценил объём. Хмыкнул.

«Одного вечера хватит. В крайнем случае придётся зацепить часть ночи, но где наша не пропадала?» – подумал я, и на том покончил с подготовкой к великим педагогическим свершениям, оставив бумаги на столе.

Бесспорно, наставники училища, застывшие в моей памяти как живые, за такой бардак на рабочем месте приказали бы прописать мне плетей. И ещё раз, если не дойдёт с первого раза. Но нравы в этом мире были не столь жёсткими, потому как и последствия существования недоучившегося оператора эрикс‑искусств не грозили локальным апокалипсисом неизвестно где и когда.

– И всё же… – я посмотрел за окно, скользнув взглядом по стволам и кронам деревьев, – твёрдой руки местной аристократии недостаёт очень и очень сильно. Бардак, а не общество. Но уж что имеем…

Следующие полчаса я посвятил делам обыденным: ответил на пару сообщений от соучеников, разобрал уведомления, по большей части представляющие собой уточнения к будущим лекциям, и рассортировал учебные записи по степени востребованности.

После размялся, – фехтование всё ещё аукалось в натруженных мышцах, – привёл себя в порядок, переоделся, почувствовал себя другим человеком и наконец‑то спустился на ужин.

Наша компания обнаружилась на привычном месте в почти полном составе. Дима что‑то оживлённо доказывал скептически настроенному Виктору, Лиза наблюдала за этим с абсолютно невозмутимым видом, а Белль, сидящая по правую руку от Громова, сосредоточенно делала вид, что она тут ни при чём.

Эльза, облюбовавшая другую сторону стола, заметила меня первой, улыбнулась и немного подвинулась, освобождая место рядом – не иначе как беспокоилась, что к ней кто‑нибудь подсядет.

– Живой, – хмыкнул Громов, едва я приблизился к столу. – Признаться, глядя на тебя утром, Лекс, я ожидал, что к вечеру всех кроме Эльзы вызовут давать показания по делу о непредумышленном убийстве графского сына.

– Ты сильно удивишься, Дима, – я сел рядом с рыжеволосой аристократкой, ответив улыбкой на улыбку, – но возможность убийства действительно имела место. Просто в противоположном направлении. Но после нескольких часов тяжёлых размышлений я решил ограничиться малым, и просто осуждающе на тебя посмотреть.

– И только?

– Могу ещё пожелать однажды обнаружить в своём теле группы мышц, которых там никогда не было, – я передвинул тарелки на своём подносе таким образом, чтобы начать со второго блюда.

– За что ты так жесток со мной? – Громов весело прищурился. – Я ведь говорил, что за три часа невозможно упахаться настолько, чтобы на следующий день не встать. И вуаля – ты всё‑таки встал. Какие ко мне вопросы?

Я посмотрел на брюнета, стараясь выглядеть угрожающе, но не сдержал смешка:

– Безупречный аргумент, я умываю руки.

– Я готовился к этому с того самого дня, – Дима развёл руками. – В том числе и планировал речь…

Лиза демонстративно фыркнула, а Эльза, не скрывая довольной улыбки, почти демонстративно переложила в мою тарелку половину сосиски, взамен стащив пучок цветной капусты. Её взгляд, живой и тёплый, исчерпывающе передавал атмосферу, сложившуюся сегодня за этим столом.

И я не мог не признать, что мне это чертовски нравилось. И осудить меня было некому, ибо восемнадцатилетнему студенту по возрасту положено радоваться даже мелочам. А именно таким я для окружающих и был, так что…

– Я предупреждала, – начала Эльза негромко, – что после перерыва нельзя сразу нагружать руку и всё остальное тело так, словно ты тренировался месяцами. Но раз уж господин Лазарь снова предпочёл интерпретировать рекомендации специалиста по‑своему, то и страдать ему придётся с достоинством…

– Заметь, Эльза, я ни разу не пожаловался тебе лично…

– Потому что не хотел услышать от меня что‑то вроде «ну я же говорила!», Лекс. И это не отменяет того, что недавно травмированная рука тебе мешала и доставляла неудобства, что было замечательно видно со стороны. А сейчас вместо прекрасной осанки у тебя какое‑то безобразие…

Разговор плавно продолжился, а вместе с этим растворилось и моё желание возвращаться мыслями к событиям изрядно затянувшегося дня.

Мы обсуждали возобновившуюся деятельность клубов, слухи о том, что администрация собирается начать постепенно разжимать тиски ограничений на перемещение между корпусами вечером, несколько конфликтов, – ну куда же без этого? – и новую систему пропусков, которую к нынешнему моменту проклял каждый студент, которому хотя бы раз пришлось ею воспользоваться.

На протяжении всего разговора Эльза сидела рядом, периодически в своей излюбленной манере что‑либо комментируя. И именно эта «привычность» заставила меня вспомнить слова Белль, сказанные ею перед тем, как мы разошлись.