Лекс.Трилогия

— Ничего. — Я выдержал паузу. — Я пришёл потому, что вы меня вызвали, отец. Могу сказать лишь, что буду на вступительном экзамене. И что я его сдам.

Тишина стала тягучей, почти осязаемой. Граф смотрел на меня долго, изучающе, словно видел впервые. И, что иронично, так оно и было.

«Нового Лекса, меня, он действительно видит в первый раз».

— Ты не готовился, — сказал он наконец. — Не посещал занятия, не тренировался, не работал с катализатором. Я знаю, потому что за последние два года ты сделал всё для того, чтобы не иметь ничего общего с академией и образованием в принципе. И теперь, за трое суток «до», ты вдруг решил, что сдашь экзамен. Но чудес не бывает, Лекс.

— Я его сдам, так или иначе. — Граф прищурился, явно предположив наихудшие для Лазарей варианты «того или иного» способа сдачи. — В конце концов, это всего лишь три дня, и для семьи всё равно необходимо это формальное подтверждение моей несостоятельности — полный провал.

— Если ты, Лекс, рассчитываешь задействовать ресурсы семьи или, — он качнул головой, угрожающе подавшись вперёд. — Или использовать свои личные накопления, то этот план загодя обречён на провал.

Я знал о том, что Первая академия известна в том числе и тем, что непредвзятость преподавательского состава обеспечивается ни много, ни мало, а наблюдателями от каждого аристократического рода Первой Империи, входящего в так называемую «Первую сотню».

Да, у местных был какой-то фетиш на «первых», иначе сказать было нельзя. Первая Газета, Первая Академия, Первая Империя, Первая Сотня… странно, что при таких исходных данных наследником назначали не Первого рождённого ребёнка.

— Я не собираюсь жульничать и мухлевать, — сказал я, выдержав холодный, ставший каким-то пугающе-цепким взгляд отца.

«Ошибка. Надеюсь, она не приведёт к тому, что он решит перестраховаться и избавиться от меня прямо здесь».

Альберт Лазарь не ответил сразу. Он отложил письмо, сложил руки на столе и наклонился вперёд — поза, которая в его исполнении казалась чем-то давящим, всеобъемлющим таким.

Даже у меня, при всей моей ментальной стойкости, возникло неприятное ощущение того, что меня сейчас действительно препарируют, признают негодным, а тушку выбросят в окно.

— И за счёт чего ты собираешься сдавать экзамен, Лександр? — спросил он резко и насмешливо. — За счёт своей гениальной способности прожигать деньги? За счёт умения напиваться до потери памяти? Или, может быть, ты рассчитываешь очаровать приёмную комиссию тем, как ловко находишь общий язык с девицами лёгкого поведения?

Я промолчал. Не потому, что нечего было сказать — наоборот, горло сдавило от желания ответить грубостью на грубость. Но провокация была налицо, а мой опыт отчётливо вопил, что играть по правилам графа — значит гарантированно оказаться на помойке уже к вечеру. Если вообще не в лесочке за городом.

— Вчера, — продолжил Альберт, не дождавшись реакции, — ты устроил попойку в компании сомнительных личностей. Сегодня утром служанка обнаружила в твоей комнате следы… весьма бурного веселья. А теперь ты стоишь передо мной, приведя себя в порядок впервые за последние полгода, и заявляешь, что сдашь экзамен. — Мужчина сделал паузу так, словно ему не хватило дыхалки. — Ты хоть понимаешь, Лександр, как это выглядит со стороны?

— Понимаю. Как очередной провал. Как попытка сделать вид, что всё ещё можно исправить. Как то, что вы видели уже не единожды, отец. — Я отчаянно анализировал и понимал, что попытки выкрутиться «в плюс» могут стоить мне всего. Я уже разозлил Альберта. Значит, следует ограничиться минимумом, который мне и так не могут не дать. Злосчастные три дня, провести которые я могу или занимаясь, пока меня никто не трогает, или… как-то иначе, если граф окончательно во мне разочаруется. — Но я повторюсь: мне ничего не нужно. Я не прошу учителей или помощи. Просто дайте мне три дня. До экзамена. А там я или справлюсь, и у семьи появится повод ожидать от меня дальнейших успехов… или всё решится само собой так, как ожидалось.

Граф усмехнулся вновь, но на этот раз — чуть громче, чуть заметнее.

— Ты изменился, Лександр, — сказал он, и его голос наконец лишился того металлического отзвука, который делал каждое слово приговором. — Не знаю, что произошло вчера ночью, но ты изменился.

— Может быть, я просто наконец-то протрезвел. — И это тоже было правдой, в самом что ни на есть прямом смысле.

Альберт Лазарь вздохнул, откинувшись в кресле. Провёл рукой по лицу так, словно он не владетельный граф и вершитель судеб, а обычный, уставший человек, вынужденный стоять на страже чести рода и принимать решения, которые у него самого вызывают лишь боль.

— Три дня, — сказал он после недолгой паузы. — Три дня, Лександр. Никакой помощи от семьи — ни денег, ни доступа к наставникам рода, ни рекомендаций. Если ты собираешься что-то доказывать, то доказывай своими силами.

— Я и не рассчитываю на иное.

— И ещё, — граф подался вперёд, прищурившись. Его взгляд заострился. — Если в эти три дня до меня дойдут слухи о том, что ты снова… развлекаешься с теми, с кем не стоило бы… Я не буду ждать экзамена, Лекс. Не буду ждать нового акта нашего позора. Ты меня понял?

— Всецело, отец, — я поднялся, решив ретироваться прежде, чем завершивший серьёзную беседу мужчина вдруг решит поболтать о чём-то другом. О семье, например, про которую я почти ничего не знаю, или о прошлом. — Благодарю.

Альберт Лазарь уже снова взял в руки перо, склонившись над бумагами и показав, что на этом разговор окончен.

А я вышел в коридор, прикрыл за собой дверь… и наконец-то выдохнул.

Сердце колотилось как бешеное, а страх был вполне реальным, а не эфемерным.

Потому что в отсутствие информации я мог лишь минимально повлиять на решение отца этого тела, а весь диалог мало чем отличался от написанной кем-то топорной сюжетной сцены, где главный герой вынужден плыть по течению, словно брошенный в реку кусок пенопласта.

«Три дня. Три чёртовых дня, чтобы стать тем, кем этот Лександр не смог. Или хотя бы убедить всех вокруг, что я им стал».

В коридоре меня ожидаемо никто не встречал. Служанка ушла далеко и надолго, а путь в моей голове отложился… весьма относительно, прямо скажем.

Пришлось ощутимо напрячься, чтобы прокрутить дорогу до кабинета отца в памяти задом наперёд, и медленно двинуться по коридорам, считая повороты, перекрёстки и арки.