Страница 73 из 76
— Думаю, что человек, который его написал, говорил со мной искренне. Смелый человек и умный. — Я помолчал. — И думаю ещё, что человеку этому вот-вот семнадцать, а я живу в доме его отца и ем его хлеб. Поэтому всё, что я имею право нынче сделать, это сказать спасибо. И пригласить этого человека на контрданс, покуда его не забрал какой-нибудь кавалергард.
Секунду она глядела на меня так, как глядела на тот первый оттиск книги.
А потом рассмеялась.
— У вас, Михайло Алексеевич, всё в доме держится на спасибо. — Она присела в поклоне, церемонно, как учат. — Извольте. Только глядите в фигурах, вы на репетиции дважды увели меня не в ту сторону.
— На репетиции у меня был Готье вместо дамы. С вами я не собьюсь.
Контрданс мы протанцевали весь, и ноги предшественника не подвели ни разу, и Настя смеялась в голос на поворотах, и Дарья Гавриловна глядела на нас из круга дам долгим взглядом, значение которого я разбирать не стал. Барон же рядом с ней сиял так, что мог бы заменить собой плошку иллюминации.
Я отвёл Настю к матери, поклонился и пошёл к столам с лимонадом, потому что после контрданса в июне пить хочется, как после обхода.
И тут дорогу мне заступил лакей.
— Прошу прощения, сударь.
Я поднял глаза от подноса и сперва увидел ливрею. Не дворцовую. Тёмно-зелёную, с чужим галуном, из тех, в каких вельможи вывозят собственную прислугу. Такие стояли нынче у многих карет.
А потом я увидел человека, и в голове разом всё сложилось.
Я узнал его, хоть и не видел никогда.
Лакей стоял слишком прямо. Не вытянувшись, как тянутся слуги, а так, как стоят люди, привыкшие, что тянутся перед ними. Он глядел мне в глаза, ровно и спокойно, а слуге глядеть в глаза гостю нельзя, это вбито в них с детства. Лет ему было около пятидесяти, и был он сух, как жердь.
И руки. Поднос он держал так, что я видел его пальцы. У лакеев ладонь набита подносом и дверцей, а тут ладонь была гладкая, зато на среднем пальце правой руки сидела твёрдая чернильная мозоль, какую я видел у Штосса, у Порфирия Саввича и у всякого человека, который пишет по многу часов в день.
Сухой, лет пятидесяти. Стоит не по-лакейски. Говорит, как я теперь слышу, чисто.
— Слушаю, — сказал я.
— Мой господин желает видеть господина Салтыкова, — проговорил лакей, и выговор у него был чистый, ровный, как у приказчика из хорошей лавки. Слово в слово, как рассказывал Капитон. — Нынче же. Здесь недалеко, в парке у павильона. Он ждёт.
Три приметы совпали. Четвёртая договаривала сама.
Передо мной, с подносом в руках, в чужой ливрее, стоял человек в сером кафтане. Тот, что ходил вдоль забора перед пожаром. Тот, что покупал Капитона у кабака и давал ему указания. Тот, за кем Ртищев просидел два воскресенья в трактире.
Он не прятался. Он пришёл сам, сюда, в Павловск, и стоял передо мной в трёх шагах от всей императорской фамилии.
А это означало ровно одно. Его господин, тот самый, что сидит над Красовским и Функом и терпеливо ждёт прибыли, находился сейчас здесь, в этом парке. И звал меня к себе.
— Ведите, — сказал я.