Страница 48 из 76
— Выходит, что так. — Он помолчал. — И вот ещё что, Михайло Алексеевич. Касаемо моего журнала… Тут вот как вышло, смотрите. — И он вынул из-за пазухи ту самую тетрадь, которую завёл у ворот и в которую записывал при мне всякого въезжающего. — Извольте поглядеть. Вот, вот и вот. Чужой человек проходил вдоль забора трижды за неделю. И всякий раз промеж восьми и девяти вечера, когда караул меняется. Я это отметил, ибо странно мне показалось, что человек ходит и не заходит.
Тетрадь я взял и подержал в руках, соображая.
Ртищев поработал хорошо. Смогу выцепить подозреваемого.
— Приметы записали?
— Записал, как сумел. Роста среднего, в сером кафтане, картуз надвинут. Больше ничего, темно было.
Обойдя пепелище кругом, я поймал себя на мысли, которая в такое утро казалась неуместной.
Но сейчас я думал трезво. И понимал, что враги мои оказали мне услугу в каком-то смысле.
Сарай этот был гнилой развалиной. Мы его подпирали, латали и всё равно собирались ломать к осени, потому что ставить в нём настоящую варку было нельзя. Теперь ломать не придётся. Место расчищено даром, и на нём можно строить сразу так, как задумано, с каменными стенами и с отдельной комнатой под спирт.
Убыток по всему выходил меньше, чем давешний испуг.
А следом пришла вторая мысль, и вот она стоила всего утра.
— Антон Николаевич. Бумаги о передаче двора Мариинской больнице Михаил Михайлович Робек когда повёз? Он должен был передать их нам, когда всё решится.
Ртищев поглядел на меня, соображая.
— На той неделе. Порфирий Саввич сказывал, что подписаны и поданы.
— Поданы, — повторил я. — Стало быть, вот что у нас выходит.
И я объяснил ему, а заодно и себе.
Если бумаги приняты, то этот сарай уже не частная постройка мещанина Кирьякова и не собственность лекаря Салтыкова. Это строение казённого заведения, состоящего в ведомстве государыни императрицы Марии Фёдоровны.
А поджог казённого строения есть совсем не то, что поджог купеческого сарая на пустыре.
За купеческий сарай, объяснил я ему, ищет частный пристав, и то если ему заплатят. А за казённое строение ищет казна, и ищет всерьёз, потому что за такое спрашивают с начальства.
Тот, кто посылал человека в сером кафтане, метил в лекаря Салтыкова, а попал в ведомство императрицы. И знать он об этом не мог, потому что бумаги подали на той неделе и в город об этом ещё не сообщали.
— Порфирия Саввича ко мне нынче же, — сказал я. — Пусть везёт копии поданного и справку, с какого числа принято. И, Антон Николаевич, журнал ваш перепишите набело в двух видах. Один мне, второй в стол, отдельно от первого.
Гагина приехала к вечеру, сама и никого не предупредив.
Принял я её во дворе, звать её в дом мне не хотелось, и разговаривали мы у обгорелой стены.
— Я приехала просить прощения, — сказала она без предисловий. — Функа позвала я. Позвала нарочно, чтобы вам было неловко, потому что вы привезли ко мне полный дом Бутурлиных и весь вечер простояли подле барона. Мне это не понравилось, и я поступила мелко. Красовского не звала, тут вам клянусь чем хотите.
— Верю вам.
— И это всё, что вы мне скажете?
— Нет, не всё. — Я поглядел на неё. — Скажу ещё вот что. Вы позвали в свой дом человека, который торгует поддельной корой, ради того, чтобы задеть меня. А в том доме в это время стоял мой больной, старик с изношенным сердцем. Вы играли людьми, Елена Кирилловна. Я так не умею и не хочу учиться.
Она молчала и глядела в сторону.
— Я… — попыталась возразить она.
Но я тут же её перебил.
— Взносов ваших общество больше не примет, — сказал я. — Ни ваших, ни собранных на том вечере. Порфирий Саввич составит бумагу и вернёт всё до копейки.
Тут она наконец побледнела по-настоящему.
— Вы понимаете, сколько вы сейчас теряете?
— Понимаю. Четыре тысячи с лишним. Мастерскую, которую придётся строить на год дольше.
— И всё равно отказываетесь?
— И всё равно отказываюсь. Раз вы играете со мной таким образом, иметь с вами я больше никаких общих дел не собираюсь.
Она поглядела на меня непонимаючи, и, надо сказать, во взгляде этом было куда больше уважения, чем во всех её прежних улыбках.
— А знаете, что самое обидное, Михайло Алексеевич? — проговорила она, натягивая перчатку. — Я ведь именно за это вас и…
Она не договорила, повернулась и пошла к экипажу.
Оставшись один, я стал считать убыток.
Четыре тысячи. Год строительства. Ссора с женщиной, у которой в этом городе полсотни знакомств, и всякое из них может обернуться против меня.
Дорого. И дёшево, потому что цена принципам назначается ровно один раз, и всякий, кто её однажды сбавил, платит потом всю жизнь.
Да. Для меня принципы важнее денег.
Дома, за полночь, я разложил перед собой всё, что имел, и стал сводить.
Передо мной легли склянка, взломанный шкаф и очень крепкая наперстянка. Пожар с задней стены. Человек в сером кафтане, ходивший вдоль забора трижды за неделю в час смены караула.
Свести всё это надо было в одно, и оно получалось.
Обе беды случились в один вечер и даже в один час, когда весь свет собрался в одном доме, а хозяин Лекарского двора был у всех на виду и уехать не мог, не бросив умирающего.
Само по себе такое не выходит никогда.
Тот, кто это устроил, знал заранее, когда будет вечер и кто на нём будет. Знал, что барон принимает капли из моей склянки, а значит, имел человека в доме на Литейной. Знал, что двор к ночи пустеет и знал, когда там меняется караул, а значит, имел глаза и за Рогаткой.
Другими словами, есть шпионы внутри дома Бутурлиных. И есть такой же шпион рядом с моим двором, где я занимаюсь медициной во всех смыслах этого слова.
И кто же это делает?
Функ? Нет. Он торгует и воевать толком не умеет.
Устин говорил мне, что деньги из аптеки носят в частный дом, и носит их домашняя прислуга, а вовсе не приказчик. Тогда я понял это как способ платить, а нынче понимаю иначе. Никакой это не способ платить. Это способ держать свои руки в чужих домах, и руки эти у них, судя по всему, уже везде.
В доме на Литейной живёт человек, который отпер кабинет или отвёл от него глаза, и живёт он там при мне до сих пор. Он подаёт барону чай, стелет постель Дарье Гавриловне и носит воду Настасье Петровне.
Найти его моё дело, и перепоручить это некому.
Последнюю строку я дописал в ту минуту, когда в дверь постучали.