Страница 42 из 76
Глава 11
Голос я сразу же узнал. И вспомнил всё разом.
Была прошлая осень, ночь у ворот на Сергиевской и фонарь, а под фонарём стоял человек, приставленный ко мне хозяином-шулером поглядеть, не собрался ли должник в бега. Тогда с моего предшественника хотели взять полторы тысячи рублей. И всё из-за краплёной колоды.
Этот, с рубцом через левую щёку, глядел на меня и усмехался. Помню. В тот момент я уже оказался в этом времени.
Тогда я прочёл лицо этого человека и очень быстро. А затем выложил ему про печень, про желтизну в белках, про ночной зуд и про ноги, которые к вечеру пухнут.
Он спросил, можно ли поправить нутро, и я ответил, что можно, ежели бросить вино.
А после был трактир, и он шёл на меня с ножом, и не дошёл. И когда всё кончилось, я положил перед ним бумажку с режимом и сказал сыскать меня в Мариинской, потому что таких, как он, я тоже лечу и денег не беру.
Бумажку он тогда взял двумя пальцами. И подсказал мне идти задами, чтобы за углом не порезали.
Тем мы тогда и разошлись, и с той поры я его не видел.
Он сейчас стоял у притолоки, и в свете лампы было видно всё, чего я не хотел бы видеть. Кожа стала густо-жёлтой, с зеленью, куда хуже прежней восковой, и белки пожелтели сплошь. Скулы обтянуло, а живот под кафтаном стоял бочонком, чего не бывает у худых людей просто так.
— Здравствуй. Проходи, садись к свету.
— Здравствуйте, Михайло Алексеевич. — Он снял шапку и сел на самый край табурета, как садятся в чужом доме. — Вы уж простите, что поздно. Я днём не ходок стал.
— Как зовут-то тебя? Мы ведь так и не познакомились.
— Устин, — он подумал и добавил. — Устин Ларионов сын. Отца моего никто уж и не помнит, а всё ж отец был.
— Михайло Алексеевич Салтыков, — я подвинул лампу. — Рубаху задирай, Устин. Ложись вон туда.
Устин лёг, и я стал глядеть, и с каждой минутой понимал, как сильно ему стало хуже. Дотянул… Есть такой тип пациентов, которые тянут до тех пор, пока совсем уж худо не станет.
Живот у него был полон воды, я стучал пальцем по животу и слышал глухое там, где должно быть звонкое, а под ладонью переливалось. Печень ушла глубоко под рёбра, и край её, который я нащупал, был твёрдый и бугристый. Ладони были красные, ровно ошпаренные, а на груди и на плечах сидели паучки лопнувших жилок, каких прошлой осенью ещё не было.
Ноги ниже колен я мял пальцами, и ямки от пальцев стояли долго.
В моём веке это называлось циррозом, причём довольно тяжёлым. И говорить тут было почти не о чем. Печень его превратилась в рубец, и никакого способа сделать из рубца обратно живую ткань не изобретут ещё двести лет. А вода в животе и паучки на груди означали, что кровь давно ищет обходные пути, и однажды один из этих путей порвётся.
Я ведь обещал ему годы жизни, и он почти полгода это игнорировал.
— Пил? — спросил я, опуская рубаху.
— Пил, — спокойно сказал Устин. — Бумажку вашу берёг, а пил. Служба такая была, Михайло Алексеевич. Кто трезвый долги ходит собирать, того самого и прибьют.
— А нынче?
— А нынче третий месяц не пью. Не могу. Рот воротит.
Вот это и было хуже всего, что я услышал за вечер. Когда такого человека начинает воротить от вина само, дело зашло далеко за черту.
Устин сел, оправил рубаху и поглядел на меня прямо.
— Вы уж не тяните, — сказал он. — Я не барышня. Сколько мне осталось?
Тут мне надо было решать быстро, и решил я вот что.
Врать этому человеку было нельзя, потому что всю жизнь он прожил среди людей, для которых обман — ремесло, и ложь чует, как я чую гниль в ране. Соври я, и он встанет и уйдёт, и умрёт где-нибудь под забором через месяц.
— Вылечить тебя я не могу, — сказал я. — Нутро твоё сгорело, там теперь не печень, а рубец, и назад его не вернуть. Это правда, и другой правды у меня для тебя нет.
Устин кивнул, потому что знал это и сам, а я лишь подтвердил.
— А что можете?
— Могу сделать так, что доживёшь до осени, а может, и дальше. Воду из живота выпустим, дышать станет легче. Соли не есть вовсе, и это самое трудное, что я от тебя потребую. Мясного мало. Лежать поболе, сидеть поменее. И жить будешь у меня на дворе, потому что за тобой нужен глаз каждый день.
— До осени… — Он пожевал губами. — До осени мне и надобно. У меня, Михайло Алексеевич, дело есть недоделанное.
— Какое?
— А вот это я вам покуда не скажу. — Он глядел в пол. — Скажу, как сделаю.
Давить я не стал. Такие люди приходят сами, когда созреют, а на тычок закрываются намертво.
— Денег у меня нет, — сказал он вдруг. — Совсем нет. Хозяева мои разъехались, кто куда, а я при них выслужил только вот это. — Он показал на свой живот. — Так что мне вам платить нечем.
— Я тебе год назад сказал, что денег не беру. Слово держу.
— А я так не привык. — Устин упрямо мотнул головой. — Я всю жизнь за всё платил, хоть кулаком, хоть чем. Поэтому вот вам моя плата: берите, другой нету.
И он рассказал мне то, чего мне пока узнать не удалось.
Всю зиму он ходил при долговых делах и слушал, потому что человека с таким лицом при разговоре не стесняются. И знает он вот что.
— Есть, — сказал он мне, — в этом городе люди, которым носят деньги. И, заметьте, носят эти деньги вовсе не купцы. Раз в месяц из аптеки на Гороховой… Вы сами знаете, о чём идёт речь. Аптека Функа. Так вот… Выходил оттуда человек с укладкой и шёл не в контору и не в банк. Он шёл в частный дом. И нёс укладку не приказчик. Нёс её свой, домашний, из прислуги того самого дома, куда несли.
Имени того, кому несли, Устин не знал и врать не стал, зато сказал главное.
У этих людей свои руки в чужих домах.
Речь шла не про подкупленного лавочника и не про наёмного приказчика. Речь шла про прислугу, которая живёт при господах, топит им печи и подаёт им чай.
А сеть-то у моих врагов оказалась шире, чем я думал. Получается, они так почти до любого дома могут дотянуться. И сделать способны всё, что угодно.
Я сидел и раскладывал услышанное. Выходило, что всё то, что я полгода считал войной аптек и торговых домов, устроено куда тише и куда глубже. Они не ломятся в дверь, потому что давно уже внутри.
А раз так, то безопасных мест у меня в этом городе не осталось вовсе. Ни аптека, ни двор, ни Мариинская, ни дом на Литейной.
— Устин, — сказал я, поднимаясь. — Оставайся. Койку тебе дадут нынче же, воду из живота выпустим послезавтра, как отдохнёшь с дороги. И вот ещё что. Заплатил ты дорого, дороже, чем думаешь.
Да. Когда-то он работал на моих врагов.