Страница 32 из 76
— Имя подождёт, — решил я, когда все уже охрипли от споров. — Дадим его в день, когда двор заработает и заплатит первый счёт. Вот тогда и окрестим.
— Переторжки через две недели, — напомнил на прощание Порфирий Саввич и стал вязать бумаги. — Деньги извольте собрать к сроку. Наличными. Казна векселей от частных лиц не жалует.
— Соберём, — сказал я, и шесть голосов вразнобой подтвердили, что соберём.
На том и разъехались. А я, затворяя ворота, оглянулся на чёрный сарай и подумал, что из всех моих операций эта, пожалуй, самая странная. Мы брали гнилое место и собирались его вылечить.
Назавтра в Мариинской я сделал то, что откладывал целый месяц, и отдал Никитину приёмный день, весь, от первого больного до последнего.
— А вы? — Никитин поглядел на меня с подозрением.
— А я посижу в углу. Молча.
— Совсем молча? — не поверил он.
— Совсем. Покуда ты не начнёшь кого-нибудь убивать. Мы такое уже практиковали ранее. Считай, что сие — твой экзамен. После будешь уже всегда без моей помощи.
Легко мне было такое пообещать. Вот только на деле сидеть молча оказалось тяжелее, чем стоять у стола с ножом.
Никитин вёл приём, и первый час я считал его ошибки, вцепившись в собственные колени. Говорил он быстро, и больные за ним не поспевали. Писать принимался прежде, чем дослушает. С дедом-подагриком взял тон строже нужного, и дед замкнулся.
А потом дело пошло. Никитин сбавил ход, стал переспрашивать и начал глядеть на руки больных прежде языка, а это уже жест моей выучки. К полудню я поймал себя на том, что уже четверть часа не считаю ошибок. Я просто слушал, как работает лекарь.
Больные шли своим чередом, грыжа, застарелый кашель да рассечённая бровь с рынка.
А после привели прачку, и на ней я едва не выдал себя, потому что подался вперёд на своём стуле.
Баба лет сорока, красная от смущения, положила на стол перед Никитиным обе руки ладонями кверху и молчала. Говорить тут было нечего.
Кисти у неё были опухшие и багровые, кожа глянцевая, натянутая. По сгибам пальцев и поперёк ладоней шли трещины, глубокие, с подсохшей сукровицей по краям, а на тыле одной кисти набух свежий нарыв.
— Сил уж нет, батюшка, — выговорила она наконец. — Жжёт и зудит, ночами вою в подушку. Мазала руки салом, мазала свечным воском, бабка наговаривала. А оно всё хуже.
— Давно ли?
— Дык… вторую зиму. Летом отпускает малость, а с холодов беда.
Мой ученик щупал её ладони, поворачивал к свету и хмурился, а я ждал, вцепившись в колени, потому что от следующего его вопроса зависело, чему я выучил этого мальчишку за полгода.
— Работаете чем? — спросил он.
Я перевёл дух.
— Прачка я. При доме, на Гороховой. Бельё стираю, с чего же ещё.
— Щёлок сами варите?
— Сама. Из золы. Кто ж мне сварит.
— Крепкий?
— А как же. — Она даже удивилась. — Слабым разве отстираешь.
Тут Никитин выпрямился и поглядел на прачку уже иначе. Я видел, как у него сходятся концы, и мне захотелось встать и пожать ему руку. Молодчина, сам до всего догадался!
Я это уже понял.
— Стало быть, вот что, — сказал он. — Хвори у тебя нет. Есть щёлок. Он щиплет и ест кожу, оттого руки твои который год и не заживают. Дважды в день, по восемь часов, в едкой воде, а зимой ещё и мороз сверху. Никакая кожа того не выдержит.
— Так что ж мне, стирать бросить? — Прачка сгребла руки со стола. — Мне детей кормить нечем будет.
Вот на этом месте Никитин и застрял. Он знал причину и не знал, что с нею делать. Бросить работу прачке нельзя, а лечить, покуда она стирает, бесполезно.
— Дозволь я, Алексей Степаныч, — сказал я и подошёл. — Тут не лечение нужно, тут порядок нужно завести.
Порядок я ей расписал простой, и он был из моего века, где такое зовут защитой рук на вредной работе.
Перед стиркой руки густо смазывать салом, и не жалеть его, потому что сало не даст щёлоку сесть на кожу. После всякой стирки полоскать руки в тёплой воде с уксусом, слабым, чтобы едва кисло было на язык, и вот это я велел ей запомнить накрепко. Щёлок едкий, и уксус его гасит, потому руки после уксуса и перестанут гореть. Ополоснуть, вытереть насухо, снова смазать салом.
— Нарыв тебе нынче вскроем, тут дела на минуту. А трещины будешь мазать вот этой мазью, я пропишу, и на ночь надевать холщовые рукавицы, чтобы мазь не стиралась о постель.
— Уксусом… — Прачка глядела на меня с сомнением. — Барин, да рази ж уксус от такого помогает?
— От такого помогает. Попробуй неделю, а не полегчает, приходи и ругай меня при всех.
Записывал Никитин за мной, шевеля губами, и было видно, что записывает не для неё.
Нарыв он вскрыл сам, чисто и быстро, а я стоял рядом и не притронулся ни разу.
Ближе к концу вошла девушка лет двадцати, горничная из хорошего дома, что было видно по платью, села на самый край стула и сложила руки в перчатках на коленях.
Жаловалась она складно и устало. Ломит суставы, крутит живот, а ночами сводит руки так, что хоть кричи. Во рту дурной вкус, еда опротивела, и нрав, говорит, испортился, сама себя не узнаёт.
Мой ученик расспросил её про сон и еду, послушал живот и задумался.
— Нервическое расстройство, — объявил он и потянулся за пером. — От усталости. Спать вам поболе, девица, да гулять…
Тут я встрял, пришлось.
Никитин осёкся, а девушка вздрогнула.
— Дозвольте один вопрос. — Я подошёл. — Покажите-ка дёсны. Вот так, губу оттяните.
Она оскорбилась, но показала.
По самому краю дёсен, там, где они обнимают зубы, шла тонкая сизо-лиловая кайма, ровная, как по линейке.
В моём веке эту кайму студентам показывали на картинках, потому что живьём почти не встречали.
Только на этот раз не ртуть. Нет. Другой металл.
Свинец. Он копится в теле месяцами и расписывается на дёснах вот такой каймой.
— Чем вы заняты по службе? — спросил я. — Руками что делаете, каждый день?
— Так… горничная я при барыне. — Она растерялась. — Убираю, причёсываю… белю её.
— Белилами? Растираете их? Руками?
— А чем же ещё. — Она поглядела на свои перчатки. — Каждое утро растираю, наношу. Четвёртый месяц, как её превосходительство новые белила взяла, венецианские, самые лучшие. Их растирать дольше…
Вот и вся загадка, и я бы предпочёл, чтобы она была похитрее. Венецианские белила делают из свинца, барыня кладёт их на лицо, горничная месит их голыми руками, и обе пьют отраву каждое утро, одна кожей лица, другая кожей ладоней.